Эвелина, или История вступления юной леди в свет - Фанни Берни

я вам обо всем. Он джентльмен, он крайне несчастен, но я не… Полагаю, я не имею права открыть вам больше. Не сомневаюсь, узнай он, что ваша светлость желает ознакомиться с некоторыми подробностями его жизни, он бы с готовностью согласился поведать о них. Могу ли я, милорд, спросить его позволения?

– Подробности его жизни! –  повторил лорд Орвилл. –  Ни в коем случае, его жизнь нисколько меня не интересует.

– Я прошу прощения, ваша светлость. Право же, я думала иначе.

– Возможно ли, сударыня, что вы предположили, будто бы дела человека, мне совершенно незнакомого, могли пробудить мое любопытство?

Строгость и холодность его тона совсем смутили меня. Но лорд Орвилл невероятно деликатен! Очень скоро он овладел собою и добавил:

– Я не хотел равнодушно отзываться о ком-либо из ваших друзей, вовсе нет. Любому вашему другу я желаю добра, и все же, признаюсь, я сильно разочарован. Я не сомневаюсь в оправданности вашего решения, которому я полностью подчиняюсь. И все же не удивляйтесь, что я глубоко огорчен утратой доверия, которым вы меня однажды почтили.

Мой дорогой сэр, в тот момент мне пришлось призвать на помощь всю свою решимость, чтобы тотчас не рассказать ему все, что он хотел узнать! И однако же я рада, что не сделала этого. Мало того, что это было бы неправильно –  сам лорд Орвилл, выслушав мою историю, наверняка осудил бы меня. К счастью, я вовремя это осознала:

– Ваша светлость, будьте же сами моим судьей! Обещание, которое я дала, хоть и по собственной воле, было опрометчивым и необдуманным. Если бы оно касалось меня одной, я бы не колеблясь исполнила его. Но джентльмен, о чьих делах я была бы вынуждена рассказать…

– Простите, –  вскричал лорд Орвилл, –  что прерываю вас, но уверяю: у меня нет ни малейшего желания слышать о его делах, за исключением тех причин, по которым вы вчера утром…

Он остановился, но ему не нужно было продолжать.

– На этот вопрос, милорд, я готова честно ответить! У мистера Макартни было ко мне особое дело, но я не взяла бы на себя смелость пригласить его сюда.

– Но почему нет? Миссис Бомонт, я уверен…

– Я не могла, милорд, и подумать о том, чтобы злоупотребить добротой миссис Бомонт. Вот почему я дала ему такое же глупое и поспешное обещание, как и вашей светлости: обещание встретиться с ним утром.

– Так вы увиделись?

– Нет, милорд, –  сказала я, покраснев, –  я вернулась до того, как он пришел.

Какое-то время мы оба хранили молчание. Не желая, чтобы лорд Орвилл погрузился в размышления, в которых я могла предстать лишь в дурном свете, я нашла в себе смелость добавить:

– В целом мире не найдется другой юной души, которая так сильно нуждается и искренне ищет совета и помощи своих друзей, как я. Мир в новинку для меня, и я не привыкла поступать по собственному разумению. Намерения мои чисты, в них нет ничего предосудительного, но я постоянно ошибаюсь!.. До сих пор у меня был самый любящий, самый лучший и самый мудрый опекун, который наставлял и направлял меня. Но теперь он слишком далеко, чтобы я могла к нему обратиться, когда мне нужна его поддержка, а здесь… Здесь нет ни одного человека, к кому я могла бы прийти за советом.

Холодность и серьезность мгновенно исчезли: теперь взгляд лорда Орвилла светился добротой.

– Дай Бог, чтобы я оказался достоин и способен стать таким другом для мисс Энвилл! –  воскликнул он.

– Это слишком большая честь для меня, –  отвечала я, –  и все же я надеюсь, что великодушие вашей светлости… Возможно, мне следовало бы сказать «снисходительность»… Я надеюсь, вы будете столь снисходительны, чтобы простить мне мою неопытность, мое необдуманное поведение. Могу ли я надеяться на это, милорд?..

– Могу ли я надеяться, –  вскричал он, –  что вы простите мою бестактность, подсказанную разочарованием? И что вы позволите (целуя мне руку) таким образом скрепить мир?

– Наш мир, милорд! –  повторила я, воспрянув духом.

– Вот, –  сказал он, снова прижимая мою руку к губам, –  знак нашего мира. Ведь теперь мы друзья?

Тут дверь открылась, и я едва успела отнять руку перед тем, как вошли дамы, спустившиеся к завтраку.

В тот день я была счастливее всех на свете! Помириться с лордом Орвиллом и при этом не отступить от своего решения –  могла ли я желать большего? Он также был очень весел и еще более внимателен, еще более любезен со мной, чем когда-либо. И все же не дай бог, чтобы я снова угодила в такую беду! Я не могу выразить, как я боялась, что он плохо обо мне подумает!

Но что же бедный мистер Макартни? Как бы я ни была счастлива, мне жаль, что пришлось огорчить его.

Прощайте, мой дорогой сэр.

Письмо VI

Мистер Вилларс –  к Эвелине. Берри-Хилл, 28 сентября

Далекий от этого мира, равно безразличный к его удовольствиям и горестям, я давно попрощался со всеми радостями и давно презираю все беды, кроме тех, что связаны с моей Эвелиной, –  моим единственным источником земного счастья! Как же странно, что письмо, в котором ты сообщаешь мне, что была счастливее всех на свете, вызвало во мне мучительную тревогу!

Увы, дитя мое! Невинность –  первый и лучший дар Небес, но она слепа, она не замечает угрожающую ей опасность! Она наиболее уязвима для предательства, она не способна защитить себя в этом мире, где встречается столь редко и столь мало ценится!

Боже, хоть бы ты была здесь! Тогда постепенно, мягко, я мог бы завести разговор о вопросе слишком деликатном для обсуждения в письмах. И все же это слишком важно, положение слишком серьезное, чтобы откладывать. О моя Эвелина! Твое положение в самом деле очень серьезно! Твое спокойствие под угрозой! Все твое будущее счастье, вероятно, зависит от того, как ты себя поведешь.

До сих пор я воздерживался от разговоров с тобой о самом важном: о твоем сердце. Увы! Мне все известно! Да, я молчал, но не был слеп.

Уже давно с глубочайшим сожалением я заметил, что лорд Орвилл имеет власть над тобой. Ты трепещешь при упоминании его имени. Ты будешь вздрагивать, читая каждое слово. Мне жаль причинять боль моей нежной Эвелине, но я больше не могу молчать.

Твоя первая встреча с лордом Орвиллом решила все. Веселый, мужественный, независимый от чужого мнения –  такой человек, каким ты описываешь его, не мог не вызвать твоего восхищения. Это было тем более опасно, поскольку он, казалось, настолько