Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

читателю, заучивалась наизусть – и запрещалась снова. Сказка “Одолеем Бармалея” не одолела Бармалея и по сей день (1984). Чуковский был уже орденоносен, когда печатание “Бибигона” оборвали на полуслове. Одно и то же великое биологическое открытие: “комар не может жениться на мухе” совершалось начальством снова и снова и в пятидесятые годы и даже в шестидесятые… А что творилось в двадцатые, в тридцатые? “Мойдодыр” и “Муха-Цокотуха” были уже с любовью затвержены миллионами, но критики обругивали их, а цензоры десятки раз запрещали. “Как из маминой из спальни” – в пролетарских семьях спален нет; "… нечистым трубочистам / Стыд и срам” – стыд и срам автору: в Советской стране всякий труд почетен, издевка над трубочистами недопустима; “…жуки рогатые, мужики богатые” – в советских деревнях трудятся нынче колхозники, а богатые мужики – кулаки и подкулачники – уничтожены как класс; “нынче Муха-Цокотуха именинница”: неправда, нынче в Советской стране трудящиеся празднуют дни рождения, а именины – религиозный предрассудок.

Был ли Чуковский известен в тридцать седьмом, когда предпринял он свои хлопоты о Мите? Известен – безусловно; любим – детьми и даже, осмеливаюсь предположить, детьми “верха”. Но признан ли высочайшими родителями? Гм… В 1929 году коллектив родителей одного детского сада выступил в печати с требованием запретить Чуковскую отраву. А сад-то не какой-нибудь: посещают его дети Кремля… Не их ли высочайшими папами и мамами пущено было в ход зловещее словечко “чуковщина”, оказавшееся весьма живучим?

В конце двадцатых одна из руководящих статей призвала “взять под обстрел Чуковского и его группу”. Они-де “ни словом не обмолвились о том, что в условиях нашего роста место неорганизованных ритмов «национальной поэзии» должна занять организованная ритмика грядущей индустриальной эпохи” (К.Свердлова)… Обстрел в прессе – это, конечно, не расстрел в подвале, однако… “С идеологией Чуковского мы должны и будем бороться”… (А лично с Корнеем Чуковским?) В начале тридцатых снова последовал очередной “обстрел”… Затем – некоторое затишье… А дальше? После убийства Кирова, после 35-го, в тридцать седьмом – во время разгрома “ленинградской редакции”, к которой был близок Чуковский?

Будь, Чуковский, начеку,

Чудо ли попасть в Чеку? —

шутил в двадцатые годы один литератор.

Могли погибнуть ты и я,

Но, к счастью, есть на свете

У нас могучие друзья,

Которым имя – дети! —

через четверть века писал, обращаясь к Чуковскому, Маршак.

В тридцать седьмом – очередь к тюремным окошечкам – очередь невидимок. Но вот уж кто был невидим, подлинно недоступен человечьему взору – это люди “высокого верха” – те, к кому рекомендовал срочно обратиться Яков Семенович. Увидеть Ульриха или Поскребышева можно было разве во сне. Передать письмо имеет смысл “в собственные руки”. А уж по почте и не мечтайте – не дойдет, объяснил Киселев.

Мы с Корнеем Ивановичем спешно отправились в Москву. Я – искать Митю по тамошним тюрьмам. Корней Иванович отыскивать путеводные нити, ходы, лазы к Поскребышеву. Я побывала в справочных бюро в Матросской Тишине, в Бутырках, в Лефортове. Мити нигде нет. Хотела я повидать московских ученых, да все еще тянется и тянется проклятый разъездной август, жди-пожди до 1 сентября… Задерживаться в Москве я не имела возможности: торопилась обратно в Питер. Деньги для каждого арестованного принимались на Шпалерной отнюдь не каждый день, а всего лишь “на его букву” два раза в месяц. Пропустишь, не дай бог, его день (букву “Б”) – и жди потом две недели… А ведь привезут же его когда-нибудь в конце концов в Ленинград! Ведь его несуществующее дело – оно ленинградское.

Десятого августа Мити, как я уже говорила, в Доме предварительного заключения в Ленинграде не оказалось, 11-го – не оказалось в Крестах. Значит, никоим образом нельзя упустить случай снова навести справку “в день его буквы”, то есть в конце месяца, и снова попытаться передать ему 15 рублей. Ни на день нельзя задержаться в Москве.

…Странно длилось время – те дни и недели, когда я не знала, где он, и, напрягая воображение, не в силах оказывалась хотя бы мысленно увидеть его: в вагоне? на допросе? в Киеве, в Москве? – или где-то совсем близко от меня, в Ленинграде: 5 трамвайных остановок, рукой подать! Да и ждала я его домой постоянно, признаюсь в этой глупости. Каждый раз, если случалось мне возвращаться домой вечером, я, прежде чем войти в свой подъезд, огибала угол нашего дома, чтоб глянуть из-за угла в окна нашей квартиры (подъезд прямо на Загородный, а окна на угол и на улицу Рубинштейна, бывшую Троицкую). Прежде чем войти, я глядела, не загорелся ли в Митиной комнате свет? Я так ясно представляла, как Митя, услышав в дверях мое ковырянье ключом, сам откроет мне дверь: он дома, он вернулся, чертовня окончилась, он по-хозяйски сорвал сургуч со своей двери и уже успел выгрести из комнаты сор, принять ванну, переодеться. Мы расскажем друг другу все, что пережили врозь. И к Люше мы поедем, как бывало, вместе, вдвоем, и Митя, а не я, потащит бидон с керосином. А белая заводная собака, умеющая лаять, – привез ли он ее?

Вот этот воображаемый Митя, ожидающий меня дома Митя, внезапно возвратившийся Митя, Митя-призрак, Митя-тень, является мне до сих пор через десятилетия, через полвека после разлуки, иногда во сне, а иногда и наяву. Да, наяву! Задумавшись, я поворачиваю на пальце подаренное им кольцо – поворот! – ия вижу его: то из двухэтажной тишины переделкинского дома, там, где зимою “снег по пояс и всему конец” и где живой Митя никогда не бывал, то из моей московской квартиры, тоже незнакомой ему – в центре Москвы, где летом круглосуточный грохот раскаленных машин врывается в окно как раскаленный грохот самой жары.

Где бы я ни жила, а возвращается Митя всегда в Ленинград, и откуда бы я ни глядела, а вижу я его всегда в Ленинграде. Его и себя. Только я уже старая, теперешняя, а он воротился прежний.

“Мертвые остаются молодыми” – это сказано точно.

Митя в коротком коридорчике у нас на Манежном, Митя впервые: кепка в руке, сросшиеся с лицом очки. “Бронштейн”, – говорит он, слегка поклонившись… Или вижу его отчаянное лицо в раме уплывающего вагонного окна. Это Митя в последний раз – 27 июля. Или – протирающий стекла очков и растерянно (потому что остался на миг без стекол) глядящий на тряпочку. (Вот так, наверное, глядел он на “гостей дорогих” в ночь с 5 на 6 августа