Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

тридцать седьмого, там, в Киеве, пока не нашарил очки.) Или вижу его таким, каким впервые увидел его и подарил мне Герш Исаакович: коридор университета, застенчивый студентик, похожий на школьника, растерянно прижимает к груди тетрадки. Или вижу взрослым, уверенным, он говорит мне (порой с насмешкой, порою с жалостью):

– Лидочка, очень тебя прошу, не будь ни-хон-но-моно!

У него это означало “не будь грустная”[11].

– Не будь ни-хон-но-моно! – сколько раз повторяла я на протяжении полувека, но и эту его просьбу я не умею исполнить.

2

В конце августа – кажется, 28-го (день Митиной буквы) – в Доме предварительного заключения мне ответили: “здесь” и приняли деньги. Я была без ума от счастья.

“Здесь”. 28 августа тридцать седьмого года Митя оказался “здесь”…

Подарены же мне были месяц, число, год, когда Митю из Киева доставили в Питер, – не скоро. В тридцать девятом.

То есть подарены тогда, когда Митя уже “выбыл”.

Подарены случайностью. Не “справочным бюро”.

…Дневной звонок в дверь. Передо мною молодая женщина, лет двадцати пяти, миловидная, нарядная, незнакомая. “Вы – Лидия Корнеевна, жена Матвея Петровича Бронштейна?” – “Я”. Что это, кто это? С заранее колотящимся сердцем провела я нежданную гостью к себе, усадила. (Она не знала, что Митя женат, и потому пришла ко мне так не скоро.)

Мы сидим друг против друга. Она рассказывает. Я слушаю, запоминаю – и – и ничего не в силах постичь и осмыслить.

Будто не я слушаю и не о Мите речь.

Моя посетительница – бывшая студентка Педагогического института имени Покровского. Летом тридцать седьмого она, вместе с мужем и малым ребенком, снимала комнатушку на даче где-то неподалеку от Царского. Студентка эта, Митина ученица, второкурсница, точно запомнила, что именно 14 августа тридцать седьмого года с большой охапкой цветов приехала она по делам в город. Весь вагон колыхался флоксами, астрами, золотыми шарами. Когда пассажиры дачного поезда начали выходить из вагонов – к перрону с другой стороны лихо подкатил пассажирский дальнего следования: киевский. И вдруг милиционеры и какие-то молодчики в штатском принялись загонять дачников обратно в вагоны. Перрон пуст и оцеплен. Толпа со снопами цветов жмется на площадках, на ступеньках или уже хоть и на перроне, но тесно прижимаясь к вагонам. Из киевского поезда тоже никого на перрон не выпускают. Но наконец выводят в пустоту под конвоем доцента Ленинградского университета М.П.Бронштейна. Студентка вглядывается – он ли это? Он идет между двумя охранниками – по револьверу с обеих сторон. Третий позади – в затылок. Матвей Петрович, обросший бородой, без шапки, руки назад, а на плечах болтается полотенце. Рубашка из-под пиджака грязная и драная. Прореха от ворота чуть не до живота. Публика глазеет на это очкастое чучело. Мою собеседницу Митя узнал и даже поклонился ей, “движением век, – пояснила она, – а не головой”. Она кивнула в ответ. Он испуганно отвел глаза. “Испугался, чтобы меня не схватили”.

Рассказ свой она повторила дважды. Я помню его наизусть. И все-таки не могу, сколько ни напрягаю воображение, увидеть Митю таким: в почернелой и драной рубахе между тремя револьверами. Это воспоминание в меня не врастает. Но дата – 14 августа – вросла.

Почему принцип невидимости в данном случае оказался нарушенным: врага народа провели белым днем народу напоказ? Непонятно. Впрочем, быть может, и не без умысла; нечто вроде показательного процесса в миниатюре: вот глядите, наши славные чекисты изловили мерзавца.

Не он ли пускал под откос поезда? Не он ли готовил покушение на родного Сталина?

Какою дорогой везли его в “воронке” на улицу Воинова? Наверное, мимо нашего дома по Загородному – с вокзала это самый короткий путь.

Видна, ли из “воронка” улица? Вряд ли.

Видел ли он наш подъезд? Не думаю.

“Лидочка, не будь ни-хон-но-моно”.

Где была в эти минуты – я?

“рассказ о великом плане”

1

Но все это позднее, позднее, уже в 39-м, а сбивчивое мое повествование снова из 39-го возвращает читателя в неизбывный август тридцать седьмого.

Пятнадцатого пришла ко мне Михалина. Митю уводили у нее на глазах. Она, как и я, представления не имела об очкастом чучеле, хотя, может статься, в отличие от меня, ехала с ним в одном поезде. Мы одарили друг друга посильными изображениями двух ночей; я – ночью с 31 июля на 1 августа в Ленинграде, она – с 5-го на 6-е – в Киеве. Насколько я способна была уловить (Михалина, чтобы не расплакаться, говорила кратко, суховато, бегло и чуть скосив глаза в сторону), там продолжилась та же игра, что и у нас: деятели Большого Дома играли в ловлю террориста. Семья Бронштейнов в многокомнатной коммунальной квартире занимала одну-единственную. Жили в ней постоянно трое: мать, отец, Изя. В августе съехалась в этой единственной комнате вся семья: навестили родителей Михалина и Митя. Незваные гости явились за полночь: ковыряли пол, перетряхивали матрасы, открывали и закрывали зачем-то окно. Бумагами и книгами не интересовались совсем. Правда, они не рвали их в клочья, как у нас, но и не уносили с собой. “Представьте себе, Лидочка, они даже Митину записную книжку со всеми адресами и телефонами не прихватили. Они даже не заглянули в нее, – дивилась Михалина. – Вот возьмите… Как же они будут следствие вести? Не используя бумаг арестованного?”

Как?

Судьба Круткова была уже Мите и мне известна, а Михалине – нет. В ушах у меня стоял Митин крик: “А-а! Все гениальное просто! Там просто бьют!” Однако при собственном своем аресте вел он себя так, будто ожидал от будущих следователей не гениальной простоты, а справедливости. Когда обыск окончился и предложено ему было взять с собою смену белья и пальто, – “Жарища! – объявил он. – Зачем мне пальто… Ведь я завтра-послезавтра вернусь”. Из белья взял только полотенце. “Не беспокойся, мамочка, я ненадолго”.

На этом месте, вспоминая, как Митя бодро прощался с матерью, отцом, Изей и с нею и как вывели его в коридор, а им следом идти не позволили, Михалина умолкла.

Видно, и она не очень-то верила в Митино “завтра-послезавтра”.

Верил ли он сам? Или – актерствовал, утешая мать?

2

После двадцатого августа начали наконец съезжаться друзья. Первым воротился из Карелии Сергей Константинович Безбородов. Это был корреспондент газеты “Известия”, автор нескольких книг для юношества. Он же – полярник, участник полуторагодовой научной экспедиции в Заполярье. Он же охотник. Он же душа общества, остряк, увлекательно-красноречивый рассказчик. Вечера напролет можно было слушать его полярные и охотничьи