Западный ветер - Раймондас Кашаускас

Не помню, как вышел и встал перед полным залом я сам — личность неприметная, серая, никому до сих пор не известная. У меня в голове вертелась одна мысль: судьбе угодно было поставить нас рядом — меня и эту девочку. Но вдруг я подумал об этом не тогда, а гораздо позднее, не помню, а в тот раз мне представлялось важным то, что она меня видела. Она и впрямь взглянула на меня, проходя мимо, и впоследствии мне казалось, что в этом взгляде было какое-то обещание.

С того дня я всюду выискивал ее взглядом, на уроках томился в ожидании переменки, когда можно будет увидеть ее в коридоре или — если было тепло — во дворе. Она же держалась так, будто старалась не бросаться в глаза. Была у нее подружка — невзрачная девочка. Дануте с ней гуляла и, видимо, сидела за одной партой.

Не стану распространяться, что я думал тогда о ней, какие лелеял мечты, сегодня все это кажется сплошной гимназической лирикой. Например, я подолгу обдумывал, с какими словами надо к ней обратиться, когда рискну заговорить. То, что будет минута, когда мы окажемся наедине, я даже не сомневался. В книгах анализировал сцены любовных признаний, особенно речь героев. Подбирал себе слова из тех, которые употреблял он, беседуя с ней о своем чувстве. Не раз на место этих героев я подставлял нас самих, хотя еще и не был как следует с ней знаком. Я начинал ревновать ее. Меня словно, трясло током, стоило увидеть, как она болтает с кем-нибудь из ребят, хотя это бывало редко. Еще пуще страдал я на танцевальных вечерах. Сам я не танцевал, топтался с зеваками у двери, не спуская с нее глаз, будто верный страж. Эх, если бы я умел танцевать! Можно вообразить, что я испытывал, когда ее приглашали! К счастью, это случалось нечасто, она казалась слишком серьезной. Я не заметил, чтобы один и тот же партнер приглашал ее дважды. Никто не провожал ее домой. Я это знал доподлинно, так как после танцев непременно шел следом за ней, не выпуская из вида. Все то время, что мы проучились в гимназии, она так и оставалась пришлой, новенькой, с ней мало знались. И это, как я считал, повышало мои шансы.

Совершенно неожиданно я съехал по тригонометрии и не вышел в отличники, что на какое-то время разбило мои надежды. Учебный год закончился, я, проводя лето в деревне, продолжал думать о Дануте. И обнаружил, что не столько думаю о своем друге Витаутасе, сколько о ней. Но доверить свою тайну Норвайшасу не отважился. Стеснялся.

Однажды осенью, в теплое, солнечное утро, нас, старшеклассников, погнали в деревню дергать лен. Растянувшись галдящей цепочкой, мы двинулись по юодсодскому шоссе, которое я так хорошо знал. Как и в родном моем селе, здесь были колхозы.

В тот памятный день я очутился рядом с ней. После обеда, когда все перемешались, когда многие наши удальцы отправились в ближнюю рощу покурить, я подошел к ней на поле. Сам не понимаю, как я отважился на такое. Хотя работа и не слишком ладилась, я не уходил, а в голове вертелись слова, позаимствованные из какого-то романа: сейчас или никогда! Я украдкой поглядывал на нее, стараясь не упустить ни единой мелочи. Она трудилась молча, сосредоточенно, изредка перебрасываясь словечком со своей неразлучной подружкой. Раскрасневшееся лицо казалось сказочно прекрасным. Пышные локоны выбивались из-под платочка. Она занозила палец, и подруга помогала вынимать занозу. Сам не почувствовал, как очутился рядом, хотя от волнения подгибались колени, сохло во рту.

— Давайте я... — промолвил я и взял ее за руку.

Когда я извлек занозу, Дануте сказала:

— Спасибо, Томас!

Вот как! Она не только заговорила со мной, она знала мое имя!

Позднее я с ужасом думал, что было бы, если бы мне не удалось вынуть занозу, если бы я поранил ей палец иголкой, внес бы инфекцию. Но в тот миг мне повезло.

До самого вечера мы работали рядом, разговаривали, а сейчас эти пустяковые разговоры обрели для меня огромную важность. Будто слышу ее певучий, ласковый голос... Я совсем перестал стесняться ее, мне даже казалось, будто мы знакомы тыщу лет. В город мы возвращались втроем, чуть отстав от всей компании. Я болтал без умолку. Приятно было знать, что тебя слушают. Я говорил не на жемайтийском диалекте, а по-литературному, правильно. Во-первых, так разговаривала сама Дануте, а потом, наш диалект казался мне слишком грубым для бесед с девочками. К тому же, разговаривая иначе, я и чувствовал себя другим человеком. Этот другой человек был гораздо смелее меня. Порой он напоминал мне кого-нибудь из любимых героев, и я старался держаться, как этот герой. Когда подруга ушла домой, я проводил Дануте до озера, близ которого стоял маленький домик, который я уже описывал.

Так невзначай мы и начали встречаться в ту осень, теплую и долгую. Я приходил домой, наспех готовил уроки и бежал на озеро. Мы не уговаривались о встречах загодя, все получалось как-то само собой. Я ходил по берегу, пока она не выбегала из домика. Бывало, что я не готовил уроков, а просто валялся на кровати и рисовал в своем воображении картины будущей встречи.

Какое счастье, Томас, говорил я себе, как тебе везет! Небось сам не веришь своему счастью. Да и как ему поверить, если такая красивая, добрая и умная девушка дружит с тобой без всяких особых усилий с твоей стороны. До самого вечера, иногда до ночи она бродит с тобой за городом, слушает, что ты рассказываешь, о чем мечтаешь, да так внимательно, как не слушал никто, даже Витаутас Норвайшас. И ты, застенчивый мальчик, в собственных своих глазах как бы вырастаешь, становишься значительным, начинаешь верить в себя. Ты не хуже других, ты даже, оказывается, лучше, коль скоро тебя отметила такая девочка. Ей не нужны ни танцы, ни какие-нибудь еще развлечения, ни даже подружки, она предпочитает тебя, твое общество. Правда, она ничего не рассказывает о себе, ты даже не знаешь, откуда приехала она в Джюгай, с кем живет.

Но сейчас, когда ее нет, я виню себя: дурак ты, Томас, бессовестный дурак. Ведь тебе до нее и дела не было. Она слушала твои речи, а больше тебе ничего