Западный ветер - Раймондас Кашаускас

устроили вечеринку. Такие увеселения, пока стояли теплые дни, не были в новинку: в лесу выбиралась удобная поляна, приглашались знакомые женщины из нашего же санатория, покупалось вино, кое-какая закуска. Нашелся среди нас и музыкант с привезенной из дома гармонью. И вечерами часто звучала в лесу музыка, песни, на поляне кружились пары. А в тот раз пригласили и меня, хотя и отказались принять мою лепту: видимо, заметили мою бедность.

Здесь, в санатории, где люди быстро знакомятся, где мгновенно образуются парочки, которые бродят по лесу, любуются закатами, не задумываясь о будущем, спеша урвать от жизни все, что возможно, меня считали чудаком и, конечно же, отшельником. Все обо мне думали именно так — и больные, и сестрички. Те, что помоложе и любят стрелять глазами, сначала обращали на меня внимание, но быстро оставляли в покое. Сестры постарше, наоборот, относились ко мне тепло, опекали, жалели. Мне их опека была неприятна: противно чувствовать себя слабаком и неудачником.

И вот в тот вечер я впервые отведал покупного вина. Оно было сладкое, с запахом каких-то пряностей. У меня зашумело в голове, по телу разлилось приятное тепло, в глазах словно посветлело. Я вдруг почувствовал себя так, словно у меня выросли крылья, и все, о чем я мечтаю, к чему стремлюсь — доступно и близко. А когда на мшистой лужайке замаячили танцующие пары, я и сам не заметил, как очутился среди них. Кажется, партнершу свою пригласил не я, а она сама выбрала меня. Это была больная из нашего санатория, постарше меня и далеко не красавица. Вполне возможно, она пожалела меня, а возможно, сама была одинока и искала кого-нибудь, себе подобного. Я уже говорил, что танцевать не умел, но тут после выпитого стаканчика ноги неожиданно сделались послушными, и моя партнерша меня терпела, даже, кажется, ей нравилось танцевать со мной, а быть может, она только делала вид, что нравилось. Я что-то говорил, и она внимательно слушала, даже иногда смеялась. Я тоже слышал свой собственный голос, который казался мне незнакомым. Я и сам казался себе каким-то иным. То есть я вовсю старался быть как все наши, а также, как здоровые по ту сторону забора. Так вот она какова, эта таинственная жизнь, запретный плод, о котором столько разговоров и в палате, и на улице. Прежде от этой жизни меня словно отделяла некая стеклянная стена: я видел, слышал, но не мог, вернее, не желал прикоснуться к ней рукой. Почему, раздумывал я, когда танец кончился, а моя партнерша все продолжала держать меня под руку, словно боясь, что я потеряюсь, почему я взвалил на себя бремя одиночества, почему мое лицо отмечено печалью, словно это его единственное выражение? Почему меня так возмущают — но вдруг я только притворяюсь, будто возмущают? — разговоры о женщинах, которые ведутся у нас в палате? Что в них плохого?..

Настроение мое набирало высоту, и вот, когда я очутился достаточно высоко, чтобы глянуть на все с высоты, я вдруг увидел самого себя, достойного жалости, уморительно-смешного. И в тот миг, когда я вознесся до самой высшей точки, почти достиг своего зенита, когда все, к чему я стремился, оказалось так близко — нет, речь идет не о минутном удовольствии, а о большой, недоступной собственному пониманию радости, — я вдруг почувствовал, что валюсь в пропасть. Вот как менялось у меня настроение — от веселья к грусти. Позднее я много думал об этом и понял, что за радость надо расплачиваться печалью. А если радость вызвана алкоголем, то печаль является, когда начинаешь трезветь.

Уж не помню сам, как отвязался я от своей танцорки, как покинул веселый кружок. Продирался через молодые сосенки, чтобы как можно скорей выбраться из леса, где быстро темнело. Меня тянуло туда, где за речной излучиной золотой лентой горел закат. Я сел на высоком косогоре, поросшем жесткой травой. Долго золотилось озаренное закатом пышное облако, пока постепенно не начало меркнуть, тускнеть, и вода, прежде золотистая, сделалась серой, потом потемнела.

Мне вдруг почудилось, будто нахожусь я в Клайпеде, сижу не над Неманом, а на дюне близ моря. Может, это мысли мои уплыли вниз по течению в сторону моря? Так было однажды, когда я ушел из больницы и двинулся в ту сторону, откуда слышался его шум — понятия не имея, что в том месте, где я пробирался сквозь сосны к дюнам, ходить воспрещается. Но меня почему-то не задержали. Смеркалось, небо было хмурое, море серое, горизонт таял в тумане. Я смотрел на сивые, с белыми гребешками, волны, которые вздымались и становились стоймя, точно живые, но тут же обрушивались, откатываясь назад. Мне мерещилось, будто со дна морского встают курши или, быть может, древние викинги: вот вскидываются их седые, растрепанные головы, выступают могучие плечи, вот-вот, упираясь исполинскими ногами в морское дно, они выйдут на сушу и встанут во весь рост. Но злая сила не давала сказочным богатырям подняться и они опадали, теряя силы, погружались в пучину, чтобы вновь подниматься и стремиться вперед.

Я почувствовал, что в тот миг, когда я сидел на берегу Немана, я кому-то мысленно рассказывал об этом своем впечатлении. Кто-то слушал меня так внимательно, что моментами я умолкал, давая слушателю возможность полюбоваться всей этой красотой, а сам подыскивал слова, которые бы поярче, поточнее обрисовали запавшую в память картину. Я забылся и принялся разговаривать вслух, а опомнился, лишь услышав шорох в кустах. Насторожился, огляделся: кругом никого не было.

Тогда из кармана, точно из тайника, я извлек письмо, и перед глазами, уж не знаю в который раз — быть может, в тысячный, — замелькали не буквы, нет, а какие-то волшебные, зашифрованные знаки, которые мне так и не удалось разгадать.

«Дануте, где ты?» — прошептал я и, не дождавшись никакого ответа, прижал к губам истертый тетрадный лист.

Минувшей весной мои дела весьма и весьма ухудшились, я уже харкал кровью. Но, когда я получил путевку в санаторий под Каунасом, обострение болезни показалось мне неким счастливым случаем. Дело в том, что мне удалось напасть на Данутин след, и след этот вел как раз в Каунас. Вообще-то я должен был чувствовать себя оскорбленным — исчезла, как в воду канула. Но радость увидеть ее казалась мне выше обиды.

И в тот раз, когда я, как и год назад, вышел из дома, некогда принадлежавшего доктору Зенковичу, мне казалось, будто жизнь начинается заново. До чего же все удивительно совпало: в кармане лежало направление