Западный ветер - Раймондас Кашаускас

после моей смерти, но и потом — через сто, тысячу лет? Сможет ли хотя бы во сне напоминать людям, да хотя бы одному-единственному человеку, что был такой-сякой, рано ушел да и унес с собой пылкое сердце, возвышенные мечты, незаконченные дела?

Однако, покуда я выспрашивал себя или свою мысль, а то и кого-то еще, в чьей власти была моя участь, мысль моя умчалась вдаль, будто не желая долго созерцать эти грустные картины, умчалась на поиски светлых, безбрежных просторов, залитых солнцем, усеянных созвездиями. Она могла снизиться там, где ей понравится, могла повертеться среди людей, прислушаться к разговорам, а потом вспорхнуть и умчаться дальше.

Эта картина так умиротворяла, что я испытал настоящую радость, а от радости не мог уснуть до самого утра — на взморье оно пасмурное, мглистое. Я забылся сном, когда было вовсе светло и даже увидел что-то во сне. А проснувшись, обнаружил, что вся палата давно встала, в коридоре раздавались чьи-то голоса, шаги. Я не спешил открывать глаза. И чувствовал, как мне становилось лучше. Так бывало всегда: плоть слабела, словно становилась легче, избавившись от обильного пота, а в груди покалывает, что-то радостно трепыхается, и хочется встать, выйти на улицу и глубоко вдохнуть свежий воздух.

Я открыл глаза — за окном серело хмурое утро, а то и день. Кто-то бесшумно приблизился к кровати, пристально поглядел на меня. Сестрица, наша добрая, любимейшая сестра Элянуте. Как две капли воды похожая на нынешнюю Марите. Взглянула мне прямо в глаза, лучась такой беззаветной добротой, что мне сделалось не по себе, и я отвел глаза. Но в руке она держала конверт и словно следила за тем, как меняется выражение моего лица и что происходит внутри.

Неужели догадывалась, что это письмо — не чета другим, которые приходили из дома?

И я заволновался — от кого письмо?

От Витаутаса?

Он несколько раз писал мне в Клайпеду — после того, как я в письме сообщил ему о том, что меня постигло. Недавно мой друг дал мне знать, что уезжает учиться, предложил занять его место.

От Винце — сестренки?

Она писала мне, подробно описывала, что происходит дома, какие беды постигли деревню, что да как. И приезжала навестить. Совсем недавно она здесь была, сидела возле моего изголовья, сложив в тумбочку гостинцы: кусок сала, кринку сметаны, глиняный горшочек с собачьим салом. Я спросил, откуда сало, и Винце загадочно улыбнулась. Это был единственный раз, когда она улыбнулась, а обычно сидела и смотрела на меня заботливыми глазами, которые из-под светлых бровей печально светились на ее загорелом, обветренном личике. На коленях, обтянутых линялым ситцем юбки, мирно лежали загрубелые сестрины руки с въевшейся в ногти чернотой.

Бедняжка Винце, единственная моя сестренка! Доярка в бывшем поместье, ныне колхозе, не получающая ни гроша за свой тяжкий труд, готовая до конца испить чашу страданий и горечь лишений. Что же она держит в потной, теплой ладони? Ну, конечно же, деньги, которые она оставит, уходя. Где достала, что продала, если продавать совсем нечего? Она сунет их мне, прощаясь, украдкой, будто делает что-то недозволенное. Я возьму, а бумажка эта, захватанная, теплая от пота, будет жечь мне руки, пока я не истрачу все до копейки. Чем дольше гляжу я на сестру, тем острее жалость. Но стоит ей самой посмотреть на меня, как я не выдерживаю — отворачиваюсь.

Нет, это письмо не от Витаутаса и не от Винце, это письмо от Дануте! Я мгновенно узнал ее почерк, но трудно было поверить. Теперь понятно, почему улыбалась Элянуте: она чувствовала, от кого письмо. А возможно, и сама по доброте своей желала, чтобы письмо было от девушки. По-моему, в каждой женщине, если это не вредит ее интересам, есть что-то немножечко от сводни.

— Нет уж, Томас, придется сплясать! — негромко, но так, что слышит вся палата, произносит Элянуте.

— Не умею, — бормочу я, рад-радехонек.

Я и впрямь танцевать не умел.

— Да неужели? — изумляется медсестра, высоко поднимая брови. — Никто не научил?

— Вот и возьмись, Элянуте, — пошутил кто-то из наших.

Элянуте порозовела, взглянула на меня заговорщицки. И убежала, подарив на прощанье улыбку всей палате.

Пока я держал в руке это долгожданное Данутино письмо, пока надрывал конверт, рука моя дрожала, а сердце так стучало, что в груди становилось тесно.

Я прочел письмо один раз и не понял ничего из того, что там было написано. Но не в этом дело. Главное — я получил от нее письмо, получил ответ на мое, в котором сознавался, как и Витаутасу Норвайшасу, что болен. Я перечел ее письмо не два и не три раза. Прочту и спрячу на груди. Взгляну на пасмурное клайпедское небо, и мне вдруг покажется, будто оно чуть посветлело. Тогда снова разверну тетрадный листок в клеточку... Письмецо было короткое, сплошь из общих фраз — так пишут, когда нечего сказать или не хочется ни о чем писать. Почерк соответствовал содержанию: простой, четкий, аккуратный. Так пишут люди, которые мыслят трезво, лишнего не болтают и делают все как надо. Что ж, вспоминал я, Дануте никогда не была болтушкой, зато у нее необычайно выразительное лицо, а какие глаза! Если, бывало, и проронит слово, то лишь продуманное. Поэтому все сказанное ею постигалось не сразу. Вот и сейчас я принялся читать заново: не в том дело, что именно пишет Дануте, а важно то, что за этим стоит. Трудно передать, сколько всяких сокровенных значений и смыслов усмотрел я в этом первом и, увы, единственном письме от Дануте.

Мне вдруг подумалось, что такое сдержанное письмо — укор мне за чрезмерную откровенность, за болтливость, которые я обнаружил в своем послании. И стало стыдно за то, что я так скоропалительно, наспех нацарапав, отправил его ей.

Возникали и другие сомнения, от которых я вконец утомился. Закрыл глаза. А когда отдохнул, то заметил, что палата была пуста. Я прижал письмецо к губам. Потом вложил в книгу.

Это письмо я носил с собой повсюду и всегда, а чтобы не истрепалось, я завернул его в бумагу и положил в паспорт. И хотя я знал его наизусть, все равно время от времени разворачивал и пробегал глазами, будто пытаясь разгадать еще одну, непонятную загадку.

Я читал его на крутом берегу реки и в тот вечер, который считаю самым примечательным в своей санаторской жизни.

Как-то наши