Западный ветер - Раймондас Кашаускас

двухэтажным кирпичным домом, посматривал на приоткрытую дверь, на темные, тускло посвечивающие окна, подбадривал себя, а все не решался зайти. Стоило мне набраться храбрости, как взгляд встречал преграду в виде таблички с бронзовыми буквами, и храбрость моя мгновенно испарялась.

В этом учреждении, на втором этаже, в комнате, на окна которой я посматривал, уже примерно полгода сидел мой друг Витаутас Норвайшас. Однажды я заходил туда вместе с ним, но сейчас, один, не решался. Он уже учился не с нами, а в вечерней школе, или, как у нас ее называли, в гимназии для взрослых. И в этот миг, когда я вдруг задумался, не изменился ли мой друг, не разошлись ли наши пути, какой-то внутренний голос словно шепнул мне: не приставай к нему со своими заботами, иди своей дорогой. Да и не сможет он тебе помочь... Подумай сам: встречаетесь вы все реже, чаще всего невзначай, ты иной раз звонишь ему по телефону, но все же не он тебя ищет, а ты его. Вокруг него полно народа, судя по всему, у него есть дела и поважней твоих.

Позднее я убедился в этом на опыте, когда сам начал служить и стал свысока поглядывать на юнцов, протирающих гимназические парты. Обстоятельства преображают человека, но в ту пору я еще не сознавал этого и чувствовал лишь одно: мой друг меня предал. Встречаясь с ним, я чувствовал, как все больше обрываются наши узы, да и мысли наши не всегда уже совпадали, бывало, что он не слушал, что я говорил.

Я уже было окончательно решил уйти, ничего Витаутасу не рассказывать. Однако вспомнились наши беседы на заброшенном лютеранском кладбище, вспомнился прекрасный вечер в Юодсоде, в доме Норвайшасов, и многое другое, что нас связывало, и стало стыдно за собственное малодушие. И я отважился — если не зайти, то хотя бы дождаться, околачиваться поблизости, пока он не выйдет, а когда появится, сделать вид, что шел мимо.

О чем я буду с ним разговаривать? Вполне возможно, что о своей беде я не скажу ни слова. Поздравлю — джюгайская газета впервые напечатала его стихотворение. Было это на днях, и газета еще висела на главной улице на стенде, затянутом проволочной сеткой.

Искренне ли я рад успеху Витаутаса? Конечно. Ведь после того вечера, когда я предсказал Витаутасу успех, он снова принялся посылать стихи в джюгайские и вильнюсские редакции. Но ответы приходили отрицательные, и мы оба бурно переживали. Я старался Витаутаса утешить: сотрудники газет, возвращая ему его сочинения, признавали, что автор не лишен таланта, однако стихам недостает четкой идейной направленности.

В этом стихотворении — о весне — идея выражена в заключительном двустишии, где поэт рад, что крестьяне впервые вышли сеять на коллективное поле. Неужели эти строки написал Витаутас? Может, их приписали или переделали в редакции? Но без них стихотворение не увидело бы света, поэтому друг мой тут ни при чем. Зато начальные строки написаны словно не им, а чуть не мной самим, настолько мне близка эта мысль. Словом, стихотворение хорошее, а в том, что его испортила чужая рука, Витаутас нисколько не виноват. Ведь коль скоро ты поэт, то должны наконец о тебе услышать люди!

Но все эти оправдания я нашептывал себе самому, не Витаутасу. Стоило кому-то показаться в дверях учреждения, как я метнулся в сторону. Поброжу по городу, решил я, основательно все продумаю и тогда — прямо к нему.

Я пересек главную улицу и свернул в другую, поменьше, где за последними домами уже виднелся потемневший недотаявший лед озера. Издали посмотрел на учрежденческий двор: там сверкали никелем два велосипеда — новенькие, недавно купленные. Старого, громоздкого, на котором ездил Витаутас, там не было.

Однако чем больше удалялся я от учреждения, тем меньше думал о своем друге. Я вышел к озеру, побрел вдоль окаймленного ивняком берега. Узкая улица, взбегавшая на холм, опять привела меня в город, но уже в другой стороне. Я очутился перед серым деревянным домом с застекленным крыльцом и мансардой на два окна. Это был дом доктора Зенковича. Не раз проходил я мимо него, замедлял шаг, вглядывался в серые стены, точно за ними таилась какая-то загадка. Это чувство жило во мне с давней детской поры, с той самой не то осенней, не то весенней ночи, когда я покачивался в телеге, укутанный одеялом, а в вышине сияла крупная, яркая звезда. В этот дом меня привезли той ночью, и мне очень хотелось очутиться там снова.

В тот злосчастный день, после уроков, нас, мальчиков предвыпускного класса, погнали на просвечивание. По-моему, как только я услышал об этом, меня охватило дурное предчувствие. Потому и в бывшем доме доктора Зенковича я не спешил в рентгеновский кабинет, как остальные ребята. Зашел последним, когда за дверью не оставалось никого.

В темной комнате, где горела только красная лампочка, мне велели раздеться и стать за стеклянным экраном. Врач не только приказывал дышать или не дышать, но и мял своими жесткими, холодными пальцами тощее, зябкое тело, вертел, поворачивал в разные стороны. Я подумал, что меня осматривали чуть дольше остальных, да и казался врач недовольным. Меня охватило вовсе недоброе предчувствие, даже бросило в жар. То ли непроизвольно, то ли нарочно, будто стремясь лицом к лицу встретить беду и даже помочь доктору, я кашлянул.

— Еще, — густо, точно из бочки, прогудел он. — Кашляните-ка еще раз!

Он долго вертел и мял меня, приказывал то глубоко дышать, то не дышать совсем, что-то бурчал себе под нос, мычал. Наконец разрешил одеться. В кабинете вспыхнул свет. Я облегченно вздохнул. Теперь мною владел не страх, а непонятная злорадная отвага. Я с нетерпением ждал, когда врач подтвердит мою ужасную догадку.

Однако он не спешил — задумчиво сел к столу, возле которого помещалась немолодая медсестра, придвинул к себе лист бумаги, приготовился писать. Он оказался точно таким, каким я воображал его, слыша в темноте лишь голос: доктор был коренастый, с могучей, широкой грудной клеткой, широкий в плечах. Коротковатые, с затупленными кончиками пальцы, покрытые редкими волосками, сжимали довоенную авторучку с золотым пером. Он спросил мою фамилию, имя, домашний адрес. Записал.

— Давно кашляете? — хмуро спросил доктор.

— Всю зиму, — ответил я. — После того, как под Рождество заболел воспалением легких.

Я рассказал ему все: и про кашель, и про то, что потею по ночам. Кровью, правда, покамест не харкаю. Я скороговоркой выкладывал все,