Западный ветер - Раймондас Кашаускас

Кто такой? — задумался я. Беспутный сынок какого-нибудь хуторянина? Нет, скорее рабочий совхоза, в прошлом господского имения, иными словами, батрак. Лошади тощие, телега с выломанными грядками, на дно кинуто несколько клочков слежавшейся соломы. Ему-то было не холодно — то ли привычен, то ли водка изнутри согревала, а вот я, корчась на голых досках, быстро закоченел. Поначалу еще чувствовал, как потряхивало на ухабах, больно подкидывало кверху. Но постепенно ноги начали неметь, коченели руки в вязаных варежках, от ледяного воздуха закололо в груди. Нисколько не согревали овчинный кожушок, суконный пиджак и штаны — было такое чувство, будто я валялся на тележных досках голышом. Мороз пронимал до самого сердца.

Лишь у переезда мне удалось сойти с подводы. Я переставлял бесчувственные ноги, мысленно приказывая им нести промерзшее насквозь тело. За спиной пронзительно укнул паровоз, и я едва успел шарахнуться в сторону. Машинист погрозил кулаком. Вот лес, небольшой, частый ельничек. Тут вроде бы потеплей, ветер шипит, точно залитый водою костер. По спине, по всему телу бегут мурашки, и я начинаю оживать. Мысленно разбиваю предстоящий путь на отрезки, которые надо одолеть: до соседа, который советовал не связываться с учебой, потом ближний соснячок, а там уже и наш дом — серый на белой равнине. Почудилось, будто ветер уже доносит горьковатый торфяной дымок, в доме жарко натоплена печь, клубится пар от свиного варева. И эти мысли, привычные, милые сердцу картины, согрели, дали силы бежать, одолеть последние километры.

Однако и дома, лежа под периной и напившись горячего чаю с малиной, я долго не мог согреться. Казалось, будто лежу я не в натопленной комнате, а на холодной половине дома, обращенной к городу. Будто ледяной ветер проникает через бревна, рвет острыми когтями перину, обдает морозным дыханием. Закрывая глаза, я видел ветер в обличье какого-то серого чудища, оно мчалось на меня откуда-то из угла, с дальней северо-восточной околицы, где жалобно стонали деревья, врастали в землю и без того низкие избенки, а на горизонте грозно чернела кайма леса. Нет, не одно чудище наваливалось на меня, а бесчисленное количество, они перекатывались друг через друга, точно волны, пронизывая все вокруг ледяным духом, насквозь промерзшими были белые космы их шкур. Понемногу я начал согреваться: озноб отпускал, в груди словно что-то начало таять, теплели плечи. Только ноги, которые словно находились отдельно от меня, далеко, за кроватью, были как бы не мои и никак не могли согреться. Серые чудища, набегавшие из городка, уже не казались такими страшными: ударяясь о стены, о двойные стекла окон, они скрежетали под стрехой, хрустели мерзлыми стеблями в огороде и отползали назад. Где-то вдали, в теплых краях, они выдыхались, опадали, плавились. Я представлял себе, как они издыхают, сплющиваются, точно воздушные шарики, и мне становилось весело. Я довольно свертывался под теплым одеялом на мягкой постели. Тепло убаюкивало, ласкало, словно в бане кто-то поливал меня теплой водой из шайки. Как хорошо, что я сошел с ледяной телеги, которой правил этот грубый пьяный дядька, как славно, что не попал под поезд, который катил на всех парах из Джюгай, замечательно, что я добрел до нашего дома, выстроенного дедушкой, отцом моего отца. Однако и в тепле меня тряс озноб и все время мерещилось, будто кто-то зябнет на улице, не найдя теплого прибежища. Этот кто-то — мой двоюродный брат Витукас, которого вместе с родителями увезли куда-то далеко, в те края, где зарождаются злые студеные ветры, где водятся страшные, косматые чудища со стальными клыками. И от мысли, что мой Витукас босиком бредет по ледяным полям, становилось жутко. Потом накатила какая-то горячая волна, и я уснул без сновидений и без всяких чувств.

Дальше все происходило будто во сне.

Вот я слышу: открывается и со стуком затворяется наша тяжелая, разбухшая от сырости дверь. Кто-то здоровается. Голос знакомый, но я словно не хочу его узнать, не желаю слышать.

— Садись, Юлика, — говорит мама.

По глинобитному полу шваркает тяжелый стул.

Сегодня, размышляю я, не чуя отмороженных ног, я бегом пробежал мимо ее дома. Отворачивался от хмурых окошек, вдавленных в мазаную стену, ветер относил звук шагов в другую сторону, собака и та не учуяла. Но Юлика видела!

— Сидеть мне некогда, — отнекивается она. — Я ведь за маслобойкой забежала.

Они собрали сливки, будут сбивать масло. Как раз сегодня, когда я, гимназист, вернулся из Джюгай. Всякий раз, когда я появляюсь, им что-нибудь да нужно. Дверь в боковушку открыта, я чувствую, что они собрались втроем: мама, Юлика и сестра Винце. Я стараюсь не шевелиться, не обнаружить своего присутствия, но меня охватывает стыд: как только я начал ходить в гимназию, я стал груб с Юликой. Я вспомнил, как однажды мы играли возле ямы, из которой берут глину, потом стали кидаться глиной. Я попал ей в голову, хотя Юлика сама и не кидалась. Глина прилипла к волосам, и я испугался, стал отдирать. Рядом стояли двое ее братьев, но я не столько боялся их, сколько жалел Юлику. Я отдирал глину, всякий раз с присохшими волосками, но девочка словно не чувствовала боли. Не хныкала, стояла смирно, терпела. И всякий раз стоит мне вспомнить эту сцену, как сразу делается ее жаль. Почему же я прячусь от нее?

Подступает кашель, мне трудно сдержаться.

— Томас болеет? — спрашивает Юлика.

Голосок у нее тихий, робкий.

Знаю, они поглядывают на открытую дверь. Юлика всегда говорит обо мне с огромным почтением, а посматривает украдкой, восхищенно — так все простые люди смотрят на городских или на всяких господ: чиновников, врачей, священников.

— Пришел и свалился, — говорит мама.

— Аж чулки к ботинкам примерзли! — сердится сестра. — Говорит, подвез кто-то, торчал в телеге, пока не простыл совсем.

— Что, жар у него? — пугается Юлика.

— Лихорадит, — подтверждает мама.

— Возьмите у нас термометр! — предлагает гостья; у них термометр есть, а у нас нету, разбился. — Знала бы, захватила бы с собой.

— Я сбегаю, — вызывается Винце.

— И эксперин найдется, — убеждает Юлика.

Сестра надевает тулуп. Хлопает дверь сеней, затем входная, за окном раздаются голоса, слышны шаги. Потом их заглушает вой ветра. В мыслях я вижу, как они обе движутся по тропочке к