Западный ветер - Раймондас Кашаускас

спор включились все. Молчал один Игнас. Он лежал с закрытыми глазами, чуть не с улыбкой на лице. Игнас никогда не встревает в споры, только тихо улыбается. Будто еще не настал решающий миг, когда он, Игнас, скажет свое слово и сразу все станет ясно. Он и не произнес ни разу ничего сногсшибательного, но по его поведению все мы чувствовали, что он во всем разбирается куда лучше всех нас. И еще мы знали: Игнас — студент, учиться начал еще перед войной, в Университете имени Витаутаса Великого, что он начитанный, владеет несколькими иностранными языками. Туберкулез помешал учебе, пришлось отправиться в санаторий, где он и содержится по сей день. Он очень слаб, мало разговаривает, хотя видно, что все слышит, ко всему прислушивается. Оттого и улыбается. Но вдруг он улыбается каким-то своим затаенным мыслям? Или просто тихо, с добродушной иронией воспринимает все, что выпало на его долю, и ждет операции, на которую его повезут не то в Вильнюс, не то в Каунас.

Я тоже не вступаю в спор. Однако стоило услышать фамилию Норвайшаса, как кровь кинулась мне в лицо, а сердце громко заколотилось. Ведь спорили не о ком-нибудь, не о чужом, а о моем близком друге. Правда, встречались мы в последний раз год назад, но я по сей день считаю его другом. Такое чувство, будто обсуждали меня самого.

«Что вы знаете о Витаутасе Норвайшасе! — хотелось крикнуть, но слова застряли в горле. — Вы понятия не имеете, какой он, в глаза его не видели. Как же вы смеете глумиться над ним?!»

Журнал, всеми забытый, валялся на подоконнике, но я не решался взять его в руки. Даже когда все выходили из палаты — стеснялся Игнаса.

И сейчас, пока я плелся по сосновому лесу, все больше удаляясь от санатория и приближаясь к реке, я винил себя за то, что не заступился за друга. Такое со мной бывало не раз: когда надо кого-то защитить, я молчу — то ли слов не хватает, то ли смелости, а внутри все так и кипит.

Я вышел к опушке. Это было мое излюбленное место с первых же дней пребывания в санатории. Тут, сидя на лавочке, я начал и эти записки. Только погода переменилась: небо затянулось тучами, в вершинах сосен гудел ветер, по Неману пошли острые ощетиненные волны.

Я раскрыл журнал и снова вспомнил спор в палате.

Может, они неправильно поняли статью Норвайшаса? У нас часто вспыхивают споры, люди горячатся, даже ссорятся. Старые санаторские волки о многом говорят с неприязнью, многое осуждают, а уж если ссорятся, то могут и оскорбить. Может, такими их сделала болезнь, бессмысленное времяпрепровождение? Я слышал, что так бывает: люди в неблагоприятных обстоятельствах жестоки друг к другу. Так, во всяком случае, считали мои сослуживицы в Джюгай, а за целый год я узнал от них много полезного.

Кстати, чуть было не упустил одно событие: направляясь к своему любимому местечку, я встретил сестрицу Марите. Я себе плелся, понурив голову, и вдруг заметил, даже не заметил, а почувствовал, что кто-то идет навстречу, идет и мило улыбается. Это сестричка Марите из нашего корпуса, ее все любят, даже обожают. В любой больнице или другом лечебном учреждении вы встретите одну — самую добрую, самую ласковую сестричку, всеобщую любимицу, вроде нашей Марите. Тяжелому она поможет унять боль, ободрит, а уж укол сделает так, что даже не почувствуешь. Сама ее улыбка будто обещает что-то доброе.

— Погулять собрались? — спросила она и задела взглядом журнал. — Новый?

— Нет, старый.

— Холодает. Смотрите, не простудитесь, — предупредила Марите.

— Когда ходишь, не холодно.

— Вы не столько ходите, сколько сидите на лавочке, — с укором заметила сестра. — Не май месяц!

Говорить было не о чем, и мы стояли на усеянной сосновыми иглами дорожке и слушали, как все громче шумит ветер. Марите не то собиралась еще что-то сказать, не то ждала, чтобы я удалился первым. А я украдкой разглядывал ее, будто другими глазами, не то что в палате или в процедурном кабинете. Поверх белоснежного, всегда тщательно отутюженного халата было накинуто старое, вытертое пальтецо с накладными плечами, отчего вид у сестрицы был вполне будничный. Лицо у нее было маленькое, угловатенькое, с крупными веснушками, улыбаясь, она обнажала кривоватые остренькие зубки. Ее украшала разве белая шапочка с вишневым крестиком — что-то вроде короны, которая делала ее похожей на добрую фею, порхающую по корпусу.

Я исподволь чувствовал, что между нами существует какая-то связь, чуть ли не тайна, известная ей, но скрытая от меня. Знал я и то, что сейчас, когда палата опустела, она забежит к вечному студенту Игнасу, посидит около его койки. Навещает Игнаса только мама — старенькая, сухонькая. Она приезжает издалека, привозит кувшинчик кваса, домашний пирог собственного печения, угощает всю палату. Потом долго и тихо сидит возле больного, пока не вспоминает, что пора домой.

О чем Марите разговаривает с Игнасом, если он так молчалив, что лишь улыбается иронической улыбкой мудреца, а в последнее время вообще молчит? И почему она так смущается, даже заливается краской, если кто-нибудь вдруг возвращается в палату? Это заметили все наши и уже посмеиваются. Меня эти их шуточки бесят, точно так же, как разглагольствования о статье Норвайшаса. Разве можно так грубо, так пошло говорить о доброте, об участии?

Я еще не начал читать статью Витаутаса, как меня стал трясти озноб. А ведь надо ее прочесть не раз и, возможно, не два, хорошенько обдумать, понять. Пробежал глазами заголовок, фотоснимки. Статья называлась «Счастливые дни Юодсоде». Лица крестьян вроде бы знакомые, но наши люди все похожи между собой. Даже те, кто по нескольку лет жил в Америке.

Я дрожал, Марите оказалась права. Как только холодает, у меня подскакивает температура. Поэтому я встал и начал расхаживать по дорожкам, там, где не задувал ветер. Вниз, к реке, не тянуло: там и продует насквозь, и сыро. И сама река, потемневшая, ощетинившаяся, страх наводит. Отовсюду как бы веет стужей, мраком.

Откуда он прилетает, этот холодный ветер, который все злее завывает в высоких вершинах сосен? Не ориентируюсь на новом месте, но, по всей вероятности, он является к нам с востока или с севера. Будь я дома, сразу определил бы.

В тот злосчастный день я шел наперерез ветру. Было начало зимы: землю уже сковал морозец, а снега ни крупинки.