Западный ветер - Раймондас Кашаускас

человек критически относится к своей персоне, стремится быть искренним, он все равно что-нибудь да утаивает, а их искренность отдает хитростью, мошенничеством. Какая-то маска — благородная, привлекательная, а все равно маска. Иной автор воспоминаний как бы нисходит до тебя, читателя, берет за ручку и водит по закоулкам своей души, но стоит тебе из них выйти, как ты чувствуешь, что показали тебе не все, а просто пустили пыль в глаза.

Я же хотел бы стать полностью искренним, то есть откровенно показать себе самому свою серость, ничтожность. До самых истоков, чтобы разобраться, откуда все это. Не знаю, удастся ли. Ведь при всей своей мизерности, при том, что я отказываюсь стать великим, я не могу отречься от своего кредо. Потому что в подобном случае моя жизнь полностью лишится смысла, и я не буду стараться вылечиться.

Как в пору наивных мечтаний, так и сейчас я верю, что могу, вернее, в определенных условиях мог бы совершить что-нибудь полезное для своего несчастного народа и всего человечества. Не вижу, кстати, никаких противоречий между интересами моего народа и всем человечеством в целом. Правда, будь я представителем какого-нибудь иного, великого народа, я мог бы о нем не думать — только о человечестве. Но нет у меня такого права: нация моя мала, давно утратила славное прошлое, терпит гнет чужаков, и не сделать для нее ничего хорошего — бесчестно.

Так что я чувствую какое-то свое особое предназначение, от которого не могу отказаться. Это чувство дает мне силы, выделяет из общей массы. Конечно, не в чьих-либо, а в моих же собственных глазах. Великая цель и ничтожного сделает сильным.

Я бы мог немало понаписать и о своей болезни. Даже в сугубо медицинском разрезе, поскольку я внимательно наблюдаю за ней и за всеми ощущениями при ней, а еще я прочел немало книг и слушал рассказы больных. Иной раз мне кажется, что я разбираюсь не хуже врачей. Вообще-то, что они в самом деле понимают, чем могут помочь? Вот, например, что прочел я в книге одного известного литовского ученого: «В тяжелых случаях заболевания мы обоснованно можем предсказать скорую смерть, однако в легких случаях не можем гарантировать легкой жизни». Но о болезни буду писать совсем мало, даже, может, вовсе ничего. Разве постольку, поскольку она имеет отношение к главной цели моей жизни, к моему кредо. К тому же мне основательно осточертела и моя болезнь, и все, что ее напоминает, и мое немощное, тощее тело, и лихорадка, и бесцеремонное тисканье врачей, и колотье металла. Скажу, пожалуй, лишь то, что с минувшей зимы моя болезнь обострилась — как говорят, прогрессировала. Я ломал голову, где бы раздобыть стрептомицин, вернее, денег на его покупку. Но ничего не придумалось, осталось махнуть рукой — будь что будет.

Я отношусь к своей болезни с высоты моего кредо. Иногда мне кажется, что болезнь, отлучившая меня от здоровых людей, мешает высокой деятельности. И ноет сердце, когда я прогуливаюсь по санаторскому соснячку, а за проволочной изгородью ходят здоровые люди, брезгливо сторонятся нашего заведения, запрещают детям приближаться. Но бывает, что болезнь делает мою жизнь необыкновенной, возвышенной. Вот сейчас я гляжу на противоположный берег Немана — там тоже сосновый лес... Закрою тетрадь, возьмусь за книгу. Вот нужная мне страница:

«Назавтра я вышел на воздух. Там меня ожидал шезлонг под сосной. Тяжело дыша, я улегся... Устал... еле отдышался... Но сразу же... минутку... Уже легче... Уже совсем легко дышать... О, как прекрасно! Может ли кто-нибудь чувствовать сосновый запах так остро, как чахоточный больной. Такое чувство доступно разве пахарю, когда после тяжкого трудового дня он валится на постель...»

Будто сам ветер, долетая с того берега, шепчет мне эти слова. Их написал сорок с лишним лет назад Йонас Билюнас. Это он лежал в голубоватом сосняке на другом берегу Немана. Вдруг и тогда стоял такой же ясный день, теплый юго-западный ветер напевал в сосновых ветвях. Так же поблескивал Неман сквозь ветви ивняка. Такое чувство, будто, стоит переплыть через реку, и он окажется там.

Расчувствоваться мне ничего не стоит: от величавого, прекрасного вида, от мудрого изречения, метко сказанного слова — не важно, вычитанного или пойманного на лету, и даже от собственных мыслей. Вот-вот хлынут слезы. Такое со мной бывало и в детстве. Слышал я также, что болезнь расшатывает нервы. Вполне возможно.

Надо же — так и тянет сравнивать себя с великими. Не по делам, которых за тобой нет и никогда не будет, так по болезни. То, что вы когда-то болтали вместе с Витаутасом Норвайшасом, теперь мусолишь один ты.

Стыдно, брат, стыдно. То-то же — аж щеки горят.

Солнце плывет вниз, уже перекатилось на ту сторону, куда убегает река. Я знаю, там запад, но не вполне уверен в этом: части света узнаю́ правильно только в родной деревне или в Джюгай.

И в этот теплый, уютный миг ранней осени я словно сижу не в сосняке над Неманом, а в Джюгай, в своем учреждении, где после больницы проработал почти целый год. Вечернее солнце обогнуло высокую гору, на вершине которой стоит белый костел с притулившимся зданием бывшей духовной семинарии, и заглядывает прямо в окна нашего кабинета. Комната в верхней своей части заполняется желтоватым светом, теплые лучи подрагивают на облупленной стене, где местами еще сохранился узор в мелкие цветочки. Обе мои сослуживицы жмурятся. Свет ласкает и согревает мне бок, дрожит на письменном столе, обшарпанном, затертом, в обильных чернильных кляксах. Кляксы эти двух цветов — черные и фиолетовые. Лиловыми чернилами пишут сейчас, я, например, ими пишу, а до меня писал Витаутас Норвайшас, который просидел на расшатанном стуле за этим столом несколько лет, пока не закончил вечернюю школу и не укатил учиться дальше. До него сидел еще кто-то. Черными чернилами писали в довоенной Литве чиновники. Кто такие? И где-то они сейчас?

И я уже не могу собраться с мыслями — ни над казенными бумагами, ни над раскрытым учебником. Закатное солнце выманивает мои мысли из кабинета, уводит на волю, гоняет по жестяным, тронутым ржою кровлям (наш кабинет — на втором этаже), по макушкам деревьев, по улицам и закоулкам, а иногда взметает ввысь, где в ясных солнечных лучах сияет костельный шпиль. С вышины мне видны сырые, заросшие камышами берега озера, испещренные желтыми глинистыми тропками холмы окраины, и я снижаюсь на поросшую деревьями, сплошь покрытую крестами, камнями кладбищенскую горку на западной окраине Джюгай. Тут же и