Западный ветер - Раймондас Кашаускас

Хотелось сказать что-нибудь ласковое Антанасу Пиктужису, но слишком велико было волнение. Да и кто говорит добрые слова наспех, на ходу, встречаясь на шоссе? Даже у смертного одра трудно вымолвить что-то ласковое. А уроженец Жемайтии и в самый волнующий миг возьмет себя в руки, а уж потом ни за что не произнесет того, что подавил в себе, не дал вырваться наружу.

— Что новенького, Антанас?

— Э, что тут будет нового, все старое... Крутимся, вот и все.

— Папаша, слыхал, помер?

— Помер. Прошлой осенью собрался в город, бутылки пустые сдавал. Зашел в сберкассу, в столовую, говорят, с Шмукштой пива выпил... А назад шел да и упал у своей дороги.

Рассказывая о смерти отца, Антанас глубоко затягивается и по привычке поглядывает в сторону местечка: оттуда являются все, кто меряет, считает, проверяет его, пахаря, работу. Пиктужис поглядывает и на трактор с включенным двигателем.

— Сколько лет ему было? — спрашивает Витаутас.

— Да уж девятый десяток начинал...

— Мой-то и шести не дотянул.

— Это уж кому как суждено.

— Как жена, здорова? Парень — после армии? В Клайпеде? — Он атакует Антанаса вопросами, потом вдруг резко умолкает. Смотрит в глаза — большие, круглые, малость выцветшие. Они бесхитростны и простодушны, как у всех Пиктужисов. Как у Виды. Задай он вопрос: как Вида? — и Антанас ответит, не скроет. Заключение в его глазах такое же место, как и всякое другое, где только может очутиться человек. Ну, малость похуже, да ведь простому человеку всюду живется не ахти как. А человек везде остается человеком, если, конечно, хочет. Ну а если не хочет, то ничто его не изменит. Вида — его дочь. Пусть хоть три раза отсидит, да хоть и все четыре, все равно дочь. И ежели придет домой, то дом есть дом, а отец — это отец.

В ТУ НОЧЬ, когда мне приснилась Вида, я проснулся с тревожным чувством и долго сидел в своей комнате. Иногда посматривал на письменный стол, где лежала папка с рукописью детектива, на машинку с невынутой, недописанной страницей. Нет, я ничем не виноват ни перед Видой, ни перед остальными Пиктужисами. Как литератор я тружусь, соблюдая нашу этику. Не хватало еще, чтобы под влиянием дурного сновидения я бросил начатую работу!

«Годзина тщеця», — сообщил диктор Варшавского радио и стал читать «вядомости». Кажется, и у нас должно быть три часа, однако у нас — пять, давно: не живем мы по поясному времени. Я забыл свой сон, и если чего-то и боялся, то бессонницы — можно промучиться до утра. К слову сказать, не всегда бессонница изнуряет, бывает она и светлой, легкой. Но и такой лучезарной бессонницы не пожелаю никому — самые четкие, глубокие мысли блекнут, стираются, остается какая-то горстка праха.

К счастью, Руту не разбудил. Я прислушался к ее ровному дыханию и подумал: интересно, что ей снится, какие воспоминания, какие образы всплывают из пучин ее подсознания? Что унаследовала она от своих предков, далеких, неведомых мне людей? Вот у меня есть свои тайны, которые я тщательно от нее оберегаю. А она? Откроемся ли мы до конца друг другу или же, пройдя вместе короткий земной путь, произведя на свет двоих не похожих один на другого отпрысков, расстанемся в какой-то миг навечно, растворимся в небытии? Женщина продолжает род людской, поддерживает иллюзию бессмертия, но сама она так же смертна, как и мы, сирые и горькие. Когда она становится тебе близка, то видишь, как спадает покров таинственности, и уже не воспринимаешь ее как некое возвышенное, неземное существо, зато тяжко страдаешь, видя, как и ее, женщину, как и всякое живое существо, подтачивает ржа времени. Если бог, сотворивший мир, а стало быть, и мужчину, и женщину, не посылает человеку какой-нибудь скоротечной болезни, бедствия, то не менее жестоко позволить ему угасать медленно, постепенно. А особенно тягостно видеть, как увядает женская красота, молодость, свежесть, хрупкое изящество — все то, что составляет суть этого нежного, слабого и одновременно сильного создания.

— Не спишь? — вдруг спросила она, точно и сама бодрствовала и думала о чем-то тяжелом.

— Нет, — ответил я.

— Надо было с вечера принять капли, — вздохнула она.

— Надо было. Теперь поздно. Скоро утро. Знаешь, я сидел у себя в комнате, и мне пришло в голову бросить роман. И все, что написано, сжечь...

Рута молчала. Она в мои дела не вмешивалась, предоставляя все решать самому. Но укор, пусть даже невысказанный, словно маячил в темноте: вот, значит, сколько времени зря потрачено, получен и прожит аванс... Я знаю, она приняла бы это безропотно, и не такое терпела за годы совместной жизни, но я должен был сам основательно продумать свои действия. И я продолжал:

— Приснилась мне Вида. Выдирала у меня из рук страницы, говорила, будто она моя дочь, укоряла, зачем, мол, описываю ее. Конечно, она воровка, то ли случайно угодила в такую компанию, то ли какие-нибудь природные склонности, как знать. Но мне жалко ее.

— Конечно, жалко девочку, — согласилась Рута. — Могла быть как все, а теперь, глядишь, совсем погибнет.

— Может, ты и права. Оттуда академиком не выйдешь. А все же странно: узника всегда жаль, хотя на воле он тебе такого натворит...

— Так уж устроено... Когда человек, пусть самый худший, погибает, все вдруг вспоминают, что и он — человек, и у него были отец и мать...

— Знаешь, я заглянул в свои бумажки, и мне показалось, что я какой-то мошенник. Ну, вроде бы наживаюсь на несчастьях Пиктужисов.

Рута молчала. Я не мог понять, как она отнеслась к такой мысли — согласна или примется меня защищать. Это начинало меня бесить.

— Мысль дурацкая, но разве нет в ней крупицы правды? — допытывался я, а Рута подавленно молчала. — Я вот вспомнил Виду — какая она была маленькая, как выбегала навстречу, болтала... Я обещал взять ее с собой в Вильнюс, она ждала, надеялась... А теперь черт знает где, на нарах... Небось жалко молодости, всей пропащей жизни... Даже если ей самой не жалко, то родители жалеют или... я! Будто на миг выпустил ее ручонку, и она пошла, пошла...

— Жаль девочку, — снова вздохнула