Западный ветер - Раймондас Кашаускас

который смутно вырисовывается в сознании? И он заводит мотор, въезжает в местечко, где все начинает развиваться именно так, как и предполагалось. Но Витаутас не заглядывает ни в свою школу, ни в контору хозяйства, а, возвратившись с кладбища на площадь, выезжает по извилистой улочке на шоссе, которое убегает к войтовой земле, затем дальше, дальше, к дальним деревням, городам и устремляется к братьям латышам. Улица провожает его двумя рядами хмурых взглядов — тускло поблескивают окна справа и слева от дороги, дверь маленького сарайчика открыта, и видно, что там кто-то возится, работает, но это не старый мастер Казимерас: тот уже много лет покоится на песчаной горке.

Кончаются старые юодсодские домишки, вдоль дороги тянутся одноэтажные, двухэтажные особнячки. Один еще не закончен, внутри стучат молотки, во дворе взвизгивает дисковая пила, яростно вгрызаясь в дерево. Витаутас останавливает машину, движется на цыпочках по грязному двору между кучек гравия, стараясь ступать по раскиданным доскам, кирпичам. Сердцем чует скорое начало новой жизни в этом доме, хотя жизнь эта ему абсолютно чужда. Двор зальют асфальтом, оставят пятачок для газона, насадят цветов. Тут будут ходить люди, играть дети, из каменного хлева повалит теплый дух скотины.

Двое мужчин пилят во дворе доски, в сарае протаскивают их через электрический рубанок. Витаутас выжидает на пороге, пока утихнет вой машины. Свежий запах опилок пробуждает в его памяти воспоминание: в отчем доме работают мастера, настилают полы, потолок, сам он, вытаращив глаза, стоит в углу, прислушивается к разговорам, возгласам. Чувствует близость праздника в доме, и сладостно замирает сердце в предвкушении радости.

Пожилой сутулый человек не спеша поворачивает обструганную доску, кладет ее в кучку и берется за новую. Витаутас здоровается.

— Здравствуй, ежели не врешь! — отвечает мастер, не глядя на вошедшего.

Витаутас не удивляется: так принято здороваться у него на родине. Без злого умысла.

— Хороший будет дом, — пытается завязать разговор.

Старший впускает доску в щель, а молодой помощник, почти мальчишка, вынимает ее с противоположной стороны, и вот гладенькая досочка укладывается рядом с прочими в чистый штабелек. Степенно, как подобает истинному жемайтийцу, мастер отвечает:

— Может, и ничего.

И берется за следующую доску.

— Скоро можно и вселяться, — успевает произнести Витаутас, пока мастер еще не включил рубанок.

— Пускай вселяется, — вздыхает человек.

— Кто это строится?

— Да, один наш, — отвечает мастер.

— Может, говорю, мой знакомый?

— Может, и знакомый, — человек поправляет кепку, останавливается покурить и лишь сейчас бросает взгляд на пришельца. С этим жемайтийцем можно в таком духе толковать часами, а тем временем, глядишь, и все доски будут готовы. Однако мастер ничего не проронит из того, что чужому знать не положено.

— Небось такой дом и стоит немало, — рассуждает вслух Витаутас.

— У кого денег хватает, тому недорого, а у кого нету — тому много, — философски отвечает мастер.

Это нанятой человек, из старых умельцев, соображает Витаутас. Многих хозяев знал он на своем веку, многое повидал, научился держать язык за зубами. Ему платят, а остальное — не его забота. Есть ли секреты у сего работодателя? У кого же их нет, если строишь дом? И мысль, которая роилась в сознании Витаутаса, та самая мысль, которая выгнала его из дома, а благодаря встрече с Аудроне Жельвене, бывшей Навалинскене, окрепла, в этот миг почти оформилась. Он загорелся. Это уже не мысль — замысел, точный, четкий план. Достаточно лишь уговорить этого немолодого, опытного мастера — вот он выкурил сигарету и снова аккуратно укладывает доску к доске.

— Сразу видно: мастер! — Витаутас подходит ближе и говорит чуть не шепотом, прямо в ухо: — Мне нужно не новый дом строить, а старый починить. Говорите, не та работа? Может, все-таки договоримся? Когда здесь управитесь. Другим обещали? Ну а потом? Летом? Ладно, буду ждать лета. Мой дом недалеко, машина — на дороге, сели да поехали. Там разве через поле перейти, совсем рядом. Сейчас никак? Ну, я под вечер загляну.

Взволнованная речь Витаутаса не трогает мастера, хоть он и прекрасно все слышит. Пристально глядя в какую-то точку, мастер скребет в затылке, и Витаутасу кажется, что это добрый знак. Но он не замечает, не чувствует, как удивленно, чуть испуганно косится на него юный подмастерье. Уходя, он слышит, как оба рабочих перебрасываются какими-то словами, старший сдержанно хихикает.

ЭТО АНТАНАС ПИКТУЖИС. Его зеленый с белым, на высоких колесах трактор сползает с холма на шоссе, оставляя ленту вспаханной земли, куда сразу устремляются птицы. Когда-нибудь Витаутас, возможно, и проехал бы мимо, не останавливаясь, как много раз до того. Но сейчас, как и в ту пору, когда он живал у Пиктужисов в летнее время, Антанас может оказаться полезным. Кто поможет тебе, если не он? Где еще найдешь такого чернорабочего?

Витаутас останавливается. Замирает и трактор, легко, точно хвост, задирает навесные плуги, утыкается носом в шоссе.

Тракторист его не узнает. Вдруг принял за какого-нибудь начальника, проверяльщика?

— Привет, Антанас! — Витаутас пожимает заскорузлую руку механизатора. — Землицу рыхлишь?

— Ага. Где посуше.

— Может, надолго распогодится. — Витаутас обводит взглядом небосвод, чистый от края и до края.

Обменявшись словами о погоде, о сырой весне, запоздалых работах, оба умолкают — не о чем говорить. Можно так постоять: западный ветер не пробирает до костей, солнце греет через одежду. Антанас достает мятую, с жирными пятнами пачку сигарет, прикуривает. Витаутас, который никогда всерьез не курил, смотрит на друга детства, пытаясь угадать, о чем думает в данный миг этот низенький, к старости заметно усохший человечек в промасленной, ороговевшей робе, в старом берете с коротеньким козырьком. По-прежнему ли он так неимоверно силен?

«Крот ты мой, кротище, — мысленно твердит Витаутас, охваченный горькой, неизведанной доселе жалостью к своему другу. — Кто же еще станет месить наш глинозем, кто будет рыхлить, ласкать наши холмы да наши равнины, если не ты, Антанас Пиктужис? А сколько еще над тобой начальства, сколько всякой бумажной волокиты вокруг тебя, ты даже не представляешь. Даже контора Урбонаса зависит от тебя: благодаря тебе ее хвалят, премируют. А ты — один на один с этой вязкой землей, с железным своим конем, дикими птицами, идущими за тобой и выклевывающими червей, жуков, гусениц. Вечный ты мужичок, сермяжник литовский! Если бы ты и не закидывал меня камнями здесь, на этой дороге, наши пути все равно разошлись бы уже в