Западный ветер - Раймондас Кашаускас

возражать, я знаю: ты дорожишь моим вниманием, Витаутас. Привык к нему и не замечаешь, а допустим, нет его — чего-то будет не хватать, правда? А ты никогда не задумывался: с какой такой стати я так интересуюсь твоей особой?

— Откровенно говоря, задумывался, — сознался я.

— Вот видишь! Ну, я не стану повторять, что ты мне нужен как настоящий преданный друг. Конечно, ты не чета тем, кто увивается вокруг нас, пока мы на коне, и отвернется, если фортуна нам изменит. Ты ведь никогда не отвернулся бы, правда? — Она умолкла и пристально глянула на меня. — Ты считаешь меня только хитрой или еще и умной? Если умной, то знай, что я не могу не чувствовать, что жизнь, которую я веду, шаткая и ненадежная. Я пользуюсь всеми благами, пока у меня есть мое положение. Урбонас этого не понимает, а я вот понимаю. Вот ты и являешься для меня как бы лучом света в темном царстве. Есть, говорят, какой-то литературный труд с таким названием.

— Если я и луч, то не слишком яркий, — пошутил я.

— По-моему, ты еще светишь. А если и не так, я все равно верю в тебя. Ведь надо в кого-то верить. Вот ты можешь меня спросить: почему ты живешь так, а не иначе? Давай, Мария, станем жить по-другому. Неужели мы настолько развращены? Но скажи мне, какое живое существо по собственной воле решит жить хуже? Разве что какой-нибудь полоумный! А ведь если обратиться к прошлому, можно заметить, что многие борцы боролись за свою цель, пока не достигали ее. А достигнув... Ну, не будем об этом, тут скорее твоя область, не моя. Но все же никто не рубит сук, на котором сидит.

Она говорила тихо, но уверенно. Умолкла, выждала — видимо, собиралась с духом, намереваясь произнести самое главное.

— Я прошу тебя, Витаутас, как настоящего друга и даже больше, чем просто друга... — зашептала она, подавшись чуть в мою сторону. — Откажись от своей идеи, пока она не воплотилась, ладно?

— Ты о чем? — искренне удивился я, хотя смутное подозрение уже зашевелилось в душе.

— Не прикидывайся простаком, Норвайшас, — сердито оборвала меня Мария, но тут же перешла на свой привычный вкрадчивый тон. — Ну, скажи, разве у тебя не было мысли написать о начальнике? Разве ты не выбрал в прототипы моего Урбонаса?

— Откуда вы знаете? — поразился я и понял, что проболтался.

— Знаю! Я-то уж знаю, — покачала головой Мария и загадочно улыбнулась. — Что, если я ко всему еще и ясновидящая? Ладно, шутки в сторону, я говорю серьезно. Давай уговоримся: ты откажешься от этой мысли, пока она еще не полностью завладела тобой, а я... А мы с тобой остаемся такими же друзьями, какими были раньше. Либо...

— Либо? — спросил я насмешливо, даже злорадно.

— Либо... — Мария помолчала, видимо, подыскивая слова или подавляя вспышку злобы. — Если я скажу, что мы поссоримся, это, полагаю, тебя не устрашит. Хотя, надеюсь, ты не стал бы поднимать на меня меч, правда, Норвайшас? Совесть заест. Ты только пораскинь мозгами: это ведь воды глубокие, не знаю, как бы ты выплыл. Затронуть всю систему, в которой крутится Урбонас, да и я, и еще многие другие... Боюсь, тебе живо заткнули бы рот. Могу даже заверить тебя, что дело это безнадежное.

Слова эти Мария произнесла спокойным голосом, но спокойствие это было железным. И снова улыбнулась — хищной улыбкой, в темноте забелели ее крупные зубы.

Покуда я ломал голову, что ей ответить, щелкнул замок и послышались Рутины шаги. Слава богу, кончилось это сидение наедине. Рута, мой добрый ангел, выручит меня. Я извинился, поспешил ей навстречу, шепотом сообщил, что у нас гостья.

К нашему приходу Мария уже зажгла свет в комнате, как будто сидение в темноте таит в себе нечто греховное, и Руте о нем знать не положено. А жена моя оправдывалась: мол, задержалась, профсоюзное собрание, хотя я вдруг смекнул, что Мария не могла не знать об этом собрании.

Рута сварила еще кофе, принесла кое-чего перекусить, и мы посидели втроем, болтая о том, о сем.

— Пока ты заседала, мы с Витаутасом говорили о литературе, — сказала Мария и, как всегда, хитровато глянула на меня. — Я давно предлагаю ему увлекательную, просто прекрасную тему, а он все тянет, не решается.

Я опустил голову. Мария с улыбкой посмотрела на Руту, затем опять на меня.

— Ну, пора мне домой, — всполошилась она. — Витаутас, вызови такси, а?

В ожидании машины Мария позвонила домой. Они с Даниелюсом говорили короткими отрывистыми фразами, какими-то намеками, и голос у Марии был весьма озабоченный. И лицо помрачнело.

— Хворает мой Урбонас, — сказала она, положив трубку. — Завтра в больницу уложат.

Рута испуганно вытаращила глаза, но не осмелилась задавать вопросы.

— Так-то вот, — шумно вздохнула Мария и отвернулась. Мне показалось, она смахнула слезу.

Зазвонил телефон, диспетчер сообщила, что машина ждет. Заботливо, куда предупредительней обычного, я подал Марии шубку, на прощанье она прочувствованно, словно в последний раз, обняла и расцеловала Руту. Я проводил ее к машине. Мы расцеловались во дворе.

Такой растерянной, подавленной мы с Рутой видели Марию впервые. И это нас удручало.

Я заперся у себя в кабинете, сел за стол и среди раскиданных бумажек вдруг углядел исписанную торопливым почерком страницу. «Терпи, — читал я, — не спугни эту редкую птицу, которая опустилась рядом. Дай ей посидеть, почистить клюв и перышки. И пусть поет свою песенку. Целых десять лет ты не мог разглядеть ее вблизи, и вот судьба свела вас вместе. Не перечь, лучше прикинься покладистым или дураком, но глаз не спускай: ты, писатель, точно так же, как врач, должен сохранять спокойствие, когда обследуешь больного. Это же тип, как раз такой, какой тебе нужен, если не сейчас, то когда-нибудь. Ты профессионал, у тебя чутье, прибереги про запас. Отчего ты так всполошился? Крепись, Норвайшас, не открывайся. И не радуйся прежде времени, ты ведь еще не написал о нем, вдруг никогда и не напишешь. Только смотри, никому ни словечка, ты ведь можешь сболтнуть, упустишь мысль, Кто-нибудь да подслушает. Тише, Норвайшас, тсс...»

Я вздрогнул, будто слова эти не излагались на бумаге, их словно нашептывал мой извечный искуситель, и не прошлой осенью на вилле, а здесь, сейчас, в данный миг.

Я