Западный ветер - Раймондас Кашаускас

высокомерной особы и что, отвечая на такой взгляд, он не будет посрамлен и поставлен на место. Но она подхлестывала его, возможно, отважилась сделать какой-нибудь прозрачный намек. Нет, Мария не распутница, не искательница приключений, да и он — не ловкий донжуан, которому импонирует приключение с профсоюзной лидершей. Просто выдался миг, когда Мария не могла больше оставаться в прилипшем к ней панцире, вынырнула из него, возможно, против своего желания, да еще вынудила своего партнера обрести уверенность в себе, отдаться во власть мгновения. Это мгновение и уравняло их, и случилось то, что неизбежно случается в такой ситуации и что дано испытать человеку раз и навсегда, чтобы потом унести с собой со всем тем на тот свет. Но оба они настолько забылись, что не заботились об осторожности, пренебрегли и той истиной, что и у стен есть глаза и уши. Вот тут-то, когда они принялись разыгрывать роль, которая им не предназначалась, коварная судьба и подставила им ножку.

— Как роман, закончил? — расслышал я голос Марии и будто очнулся от забытья.

— Пока что — нет, — ответил я. — Но к лету надеюсь разделаться.

— А что дальше?

— Там видно будет, — уклончиво ответил я. — Вдруг да придет в голову какая-нибудь новая, свежая идея.

— Все идеи — вокруг нас. Я, конечно, не писатель, но, по-моему, я права. Идеи и темы напрашиваются сами, можно сказать, являются на дом, как героиня твоего детектива. — Мария умолкла и смотрела на меня, будто слушая свою будущую тираду. — Эх, вы, писатели... Да вы точно предатели какие-то, иногда в хорошем, иногда в очень даже плохом смысле. Живете среди нас, поступаете точно, как и мы, простые смертные, а потом осуждаете нас, как будто сами лучше!

Мария улыбалась, но видно было, как в глубине души затаилась какая-то застарелая обида, возможно, гнев. Было такое чувство, будто с ней приключилась какая-то неприятность, о которой я и не подозревал, но к которой причастен.

— По-моему, я ничего подобного не пишу, — оправдывался я. — В моих книгах столько добра, а о зле я стараюсь и не говорить. Если мир и далек от совершенства, то я стараюсь исправить его добром.

— Покамест — да, — по-прежнему с улыбкой, но раздраженно говорила Мария. — Но это до поры да времени... Вы, люди искусства, самая непостоянная публика, неизвестно, что запоете, как только подуют другие ветры. Вами надо руководить, иначе...

Мария как бы шутила, но слова звучали язвительно и злобно.

— Да ведь нами всегда руководят! — взмолился я. — И во все времена чинят препоны. Напрямик не пойдешь — только в обход или снизу подкапывайся, ползи на брюхе...

— Значит, те, кто руководит, недостаточно осмотрительны. Преграды надобно ставить попрочнее, охранять надежнее.

— Но ведь мы делаем это не ради себя самих! — вспылил наконец и я. — Ради истины! Иногда ради той, которой еще не видят, не желают видеть другие, но она уже на подходе, не сегодня завтра ее признают все.

Мария внимательно слушала меня, и чем больше я горячился, тем мягче она улыбалась.

— Вот ты говоришь, что поэты, художники не о себе пекутся, — ее голос подобрел, она, кажется, норовила обратить наш спор в шутку. — А что бы ты сказал о поэте, который накатал такие стихи о своей бывшей жене, что оплевал, унизил бедную женщину, опорочил всю женскую половину человечества? Я бы сказала, это месть неудачника или импотента, не иначе. Будто все на свете женщины таковы, какими видятся ему сквозь залитые злобой глаза. Боже мой, какая гадость...

— Я бы так не писал, — уверенно произнес я.

— Ты, может, и нет, — кивнула Мария. — Но почему-то ты все не берешься за ту тему, хотя я давно убеждаю тебя, что надо, обязательно надо. Ты словно боишься того, что пережил, точно избегаешь женщины, которая была тебе дорога, сделала столько добра. Чего ты боишься, Норвайшас?

— Я не боюсь. А то добро, которое она для меня сделала, обернулось злом... Я заплатил за это добро недешево...

— Ого, ты злой человек, Витаутас! — изумилась Мария. — Больше помнишь зло, чем добро... Да бог знает, чего от тебя можно ожидать!

Мария умолкла. Тишина, которая воцарилась в комнате, была недоброй, зловещей. Гостья смотрела не на меня, а на стену, на которой подрагивали светлые блики, а то и на застенчиво улыбающуюся Джоконду, но, возможно, вглядывалась в свое собственное нутро, где копилась тревога, беспокойство. Время от времени она устало прикрывала глаза, морщила широкий лоб. Мыслями Мария была далеко.

«Что за вздор! — возмущался я в глубине души. — Неужели человек так и не может укрыться где-нибудь со своими тайнами, наедине с собой? Даже в собственном доме? Даже в своем надежном, запертом изнутри духовном убежище? Кто-то словно стоит под дверью, приникнув к ней ухом, ловит малейший твой шепот, мысль, молчание!»

И, будто сговорившись, мы с Марией одновременно уставились в окно. Угасал светлый, заметно удлинившийся весенний день. За блочными домами, за голубой дымкой соснового бора скрылось невидимое из моей комнаты солнце, небо темнело, в вышине еще вспыхивали и блекли желтоватые лучи, а внутри уже сгущался сумрак. Такие сумерки настраивают на задушевные разговоры, хочется открыться другому человеку, который с тобой рядом, даже если это вовсе чужой человек.

Я посмотрел на Марию: виден был только ее силуэт, лицо сливалось с вечерним сумраком. Нет, я не мог разговаривать с ней откровенно. Она явилась не кофе пить, 1е развеяться, у нее. была какая-то вполне определенная и покамест неизвестная мне цель. И вид у нее был смущенный, потерянный.

Вот она повернулась к свету, посмотрела на часы. Если бы она встала, я с радостью проводил бы ее к двери. Но Мария продолжала сидеть. Может, поджидала Руту?

— Вот и опять весна, — вздохнула гостья. — А там, глядишь, и лето. А уж зима нынче была — не приведи господь. Даже на зиму непохожа: ни тебе снега, ни мороза.

Я молчал.

«Когда не о чем говорить, говорят о погоде».

— И Новый год был без снега. Даже с дождиком. А помнишь, в тот раз, когда встретились на «Травиате», какой мороз трещал! Сколько же, интересно, лет прошло?

— Вроде бы десять, — ответил я и вдруг сообразил, что тот новогодний вечер вспомнился мне и прошлой осенью, когда мы с Урбонасом сумерничали на вилле. И я