Западный ветер - Раймондас Кашаускас

ублажали себя вкусной едой, чаем, кофе — кому что, кое-кто пропустил по рюмочке — умеренно, сообразно летам. Хозяева были любезны с гостями, ласковы друг с другом, и трудно было поверить, что совсем недавно чего только о них не болтали. Новинкой в доме был только внучек, годовалый малыш, любимец бабушки, разодетый как куколка. Каждый гость должен был младенца потетешкать и похвалить.

Дедушка с бабушкой — Даниелюс и Мария — выглядели молодыми, и кто не знал, мог бы принять их за счастливых родителей крепенького мальчишки.

Я сидел на своем привычном месте — в глубоком кресле на металлических колесиках, зажатом между буфетом и длинным диваном того же стиля. Прислушивался к разговору, к знакомому журчанию голосов. Давненько я не слышал его, и было приятно вернуться в прошлые времена. И думал: если все, что нас окружает, чем мы живы, невечно, то хотя бы пока существуем мы, оно постоянно, в этом постоянстве наша уверенность, а больше верить не во что. У других, как, скажем, у наших детей, уже будет своя иллюзия постоянства, а наша исчезнет вместе с нами. А покамест она, эта иллюзия, нас объединяет, она согревает нашу жизнь. И радушный дом Урбонасов, и старые друзья, которые здесь собираются — все вписывается в нашу иллюзию постоянства. Счастье людей в том, чтобы быть вместе, ощущать друг друга, пусть не беспредельно, но все же ощущать. Грустные это были думы, и, надо полагать, выражение лица у меня было соответственное, потому что Рута сочувственно глянула на меня и, будто подбадривая, покровительственно улыбнулась.

Вскоре Урбонасы наведались к нам. С цветами, дорогой знак внимания в пору ранней весны. И, хотя наша квартира обставлена не так роскошно, как у Марии с Даниелюсом, цветы смотрелись и у нас — было уютно, изысканно. Снова зажужжали знакомые голоса, и точно так же, как на приеме у Урбонасов, меня охватило смутное чувство радости вперемешку с печалью. Хотелось, чтобы этот маленький праздник длился бесконечно, чтобы гости не расходились, чтобы долго, всегда, мы все были вместе. Я даже вообразил, что в стародавние времена так и бывало: в минуты великого страха люди жались друг к дружке, сбивались в стаи и таким путем пережидали, когда минует беда. Правда, нам не грозили катаклизмы и стихийные бедствия, у многих жизнь была отлично налажена и двигалась как по рельсам, но, когда все сходились вместе, было как-то уютнее, что ли. И я подумал, что напрасно газеты поносят всяких там сектантов, их общие молебствия и привычку собираться вместе для радений.

В этот миг я расслышал тихий, язвительный голос моего преследователя: «А не кажется ли тебе, Норвайшас, что все эти люди, которые собрались у тебя дома, такие обаятельные, предупредительные, внимательные друг к другу, должны постоянно находиться вместе, образуя как бы коммуну? Ведь как отрадно существовать, когда рядом — единомышленники. И людям легче, и обществу польза. Быть может, сбывается твоя давняя мечта, Норвайшас? Гляди: вокруг тебя, в твоем доме собираются любезные твоей душе люди, и они способны образовать, а то и образовали уже союз добрых сердец.

Я и сам не заметил, как очутился в кабинете наедине с Марией.

— Можно подышать воздухом творческой лаборатории? — игриво спросила она, обозревая мое тесноватое пристанище, беспорядочно раскиданные бумаги.

Особенно ее интересовал стол: тут и страницы романа, который в данный момент пишется, и всякие листки, листочки, обрывки, записки, книжки. Этот беспорядок, в котором имелся свой особый порядок, был подвластен мне одному. Но и я порой долго чертыхался, отыскивая нужную бумажку, кусок наброска, засунутый куда-нибудь в ящик, иногда скомканный и кинутый в корзину или безвозвратно канувший в мусоропровод, укативший на городскую свалку и обращенный в пепел, увы, развеянный над ширью полей.

Мария села на мое место за столом, точно всегда тут сидела, принялась разглядывать, перекладывать страницы, я же стоял, онемев, не решаясь запретить ей это. Что ж, близкий друг, покровительница и советчица, она считала, что имеет право чувствовать себя здесь как дома. Я смотрел на ее хваткие пальцы и с ужасом думал: да неужели после моей смерти чужие руки так вот будут рыться — если я, конечно, окажусь достойным того! — в моих бумагах?

Она пошуршала разметанными страничками, словно чего-то ища, да разве найдешь в таком беспорядке... Наткнулась на папку, где было выведено: «Витаутас Норвайшас. СЕРЕБРЯНЫЕ ЛОЖЕЧКИ. Детективная повесть (роман?)», приподняла, взвесила рукой, отвязала тесемки, заглянула на первую, потом на последнюю страницу, завязала.

— Объем приличный, — заметила, глядя на меня. — Должно быть, еще не все?

— Пока нет, — я судорожно перевел дыхание: может, обыск кончился?

— И много еще сотворишь?

— Как получится.

— Чем толще, тем больше заплатят. Рута, конечно, не посмеет, а я прямо скажу: не жалей бумаги! — Мария хохотнула. — Ну а как машинка?

— Великолепно. Очень тебе благодарен.

— Вот видишь! — обрадовалась и она. — И я внесу свою лепту в твой успех, литературе посодействую...

Она опять уставилась на мой стол, и мне стало не по себе, хотя не было среди моих бумаг ни криминальных, ни обличающих документов, ни писем от тайных возлюбленных.

— Значит, скоро сможем насладиться детективчиком? Интересно, как у тебя получится. Мы с Рутой думали: ведь жанр для тебя непривычный. А книга нужная. Ведь сколько сейчас молодых сбито с пути истинного. А что мы для них делаем?

«Небось для своих делаем, да еще как», — вертелось на кончике языка, и я подумал о Марииной дочке, о зяте, даже о своем Миндаугасе.

Мария встала от стола, подошла к окну, чтобы полюбоваться видом. И как всегда, вздохнула:

— Красиво у тебя, Витаутас.

— Когда работаешь, то и не видишь все этой красоты.

— Ну, а какие творческие планы? — спросила она, снова поглядев на стол.

— Не знаю, — пожал я плечами.

— Быть того не может, — проговорила она. — Не может быть, чтобы среди этих бумаг или в голове не было планов лет на пять вперед, а?

Оба, точно сговорившись, повернули головы к столу. Мария заметила мое беспокойство, впилась в меня взглядом и понизила голос:

— А когда же ты возьмешься за ту тему?

— Какую? — спросил я.

— Ту самую, о которой мы с тобой говорили. О своей молодости. О любви, тайной и прекрасной. Неужели такие высокие человеческие чувства останутся неувековеченными?

Я молчал.

— Руту боишься? Она же