Западный ветер - Раймондас Кашаускас

В шероховатом голосе Марии зазвучали мечтательные нотки: надо полагать, тема эта волновала ее, будоражила какие-то угасшие чувства, воспоминания. А могло быть и так, что чужое прошлое, чужие страсти вызывали у нее какой-то болезненный интерес — так она приобщалась к тому, что ей не было дано.

— Когда-нибудь, Витаутас, мы с тобой поговорим об этом серьезно, — задумчиво произнесла Мария. — Для этого нужно и время, и обстановка, настроение.

Я лишь пожал плечами.

СЛУЧАЙ, о котором говорила Мария, вскоре представился. Мы оказались наедине.

В светлый предвечерний час весенним днем я сидел у себя в комнате и читал книгу. Устали глаза, и я взглянул в окно: небо было чистое, слепящий солнечный свет ударял по бетонным стенам гигантских монолиток, золотя их с одной стороны. В эту пору солнце не заглядывает в мое окно, а глаза просят все больше света. Книга соскользнула на колени, но я не поправил ее. Вдруг подумалось: всего, что написано хорошего, мне не одолеть. Да и что я узнаю нового? Ведь когда тебе под пятьдесят, ты и так уже немало знаешь, а дальше, ежели и узнаешь что-то, не удивишься. Ведь многое из того, что я изведал или почерпнул в книгах, останется при мне, не перейдет к другим людям, а я, уходя из жизни, не унесу всего с собой.

Зазвонил телефон, прерывая мои унылые мысли.

— Здравствуй, Витаутас, — лился из трубки сильный голос Марии. — Я не помешала?

— Нет, что ты, — оживленно ответил я, даже обрадованный, что она позвонила как раз, когда я предавался таким мрачным раздумьям. — Сижу один, как сыч, такая тоска, даже не верится, что кому-то до меня есть дело.

— Сочувствую! — растроганно проговорила Мария. — Но я небось не тот человек, чье слово тебя утешит?

— Наоборот... Я даже думал: вот возьму да позвоню.

— Думал? Очень рада слышать, Витаутас. И я о тебе подумала. Позвонила Руточке, но там никто не отвечает.

— Кажется, у них собрание.

Мария чуть помолчала.

— Витаутас, можно, я к тебе заеду? — осторожно спросила она. — У меня тоже такое паршивое настроение. А сейчас я как раз в вашем районе с гостями... Посижу, пока Рута придет.

— Конечно, Мария, — я действительно обрадовался, что в этот смутный час, когда так муторно на душе, буду не один.

— Только свари кофе покрепче. У меня голова болит.

Пока я молол да варил кофе, она уже позвонила в дверь. Я помог ей снять и повесил шубку, дал Рутины тапки, которые оказались ей малы, провел в кабинет. Мимоходом Мария глянула в зеркало, и я увидел, что у нее в самом деле усталый вид. Она устроилась в кресле, где сидела и в первый свой приход — она любила это кресло. Я принес на подносе кофейник и чашки.

— Коньяка? — спросил я.

— Выпью рюмочку. Сегодня на работу не поеду.

Она жеманно пригубила рюмку, выпила кофе, вздохнула.

— У тебя так мило, — протянула она, меняя позу. — Совсем другой мир — никаких противных забот, казенщины.

— Заботы и у нас имеются, — пошутил я.

— О, это заботы другого рода. Осмысленные. И от труда твоего хоть что-то останется в мире. А что останется от нашей, чиновной деятельности? Работа наша, как правило, никому не нужна, все глупо, какие-то потуги... Ради какого-то движения. Куда? Вперед? Назад? Сидит человек на своей работе пять лет, десять, пятнадцать, а потом вдруг начинает понимать, что зря сидит. Но куда он денется, если с этого места его попросят?

Мария скептически улыбнулась, вздохнула. Она обвела взглядом комнату, присмотрелась к столу, где царил мой привычный порядок-беспорядок, вперила в меня пристальный взор. Я понял, что Мария явилась не просто так, что у нее ко мне какое-то дело, что-то касающееся нас обоих, и меня охватило беспокойство. Она опять посмотрела на заваленный бумагами стол, и я решил: уйдет — приберу, а все, что не относится к данной работе, спрячу, рассую по ящикам, выкину.

Она же не торопилась выкладывать, зачем пожаловала, посматривала на меня, улыбалась, вздыхала, чем привела меня наконец в полное смятение.

В какой-то миг мне вдруг показалось, что передо мной не Мария, давний друг нашей семьи, Рутина приятельница, а какая-то совсем другая, незнакомая женщина, та, о которой не так давно ходили гадкие сплетни, которая там, на курорте, быть может, в такой же сумеречный час, закрывалась в комнате с соседом по столику в доме отдыха. И находиться наедине с ней в пустой квартире показалось мне неприличным, будто какое-то предательство по отношению к Руте. Я даже поймал себя на том, что гляжу на нее не совсем бесстрастно, а нехорошим, оценивающим взглядом, возможно, даже глазами того типа из глухой провинции.

Что ж, Мария была довольно привлекательна, несмотря на излишнюю мужественность — возможно, отпечаток ее руководящей должности. А женское обаяние у нее имелось, то есть в определенные моменты, в каких-то особых обстоятельствах она могла даже показаться красивой. Быть может, именно такой момент и был с тем мужчиной. Ведь в такие минуты грех так и вьется поблизости, пропитывая и людей, и самый воздух вокруг них каким-то особым, греховным электричеством. Мария, будто угадывая мои двусмысленные думы, одернула подол платья, прикрывая выглянувшие колени. Я придал своему лицу деловое, озабоченное выражение.

Что-то она мне сказала, я ответил, но все не мог стряхнуть это наваждение. Я (или, быть может, мой двойник?) смотрел на нее как на женщину, которая прошлой осенью закрутила на курорте роман. Самым дурацким образом я старался вообразить, какой он был, тот мужчина. И мне показалось, что я его знавал, может, часто видел. Он представился мне кем-то вроде меня, и поэтому я как бы очутился теперь на его месте. Да, да, он был тихим, робким, скованным в своей верности спутнице жизни, покинутой в районном городишке, ждущей по вечерам его звонка. Поначалу он побаивался Марии из-за ее высокого поста. И когда она вдруг повернулась к нему другой стороной и оказалась всего лишь женщиной, он обомлел. Она сверлила его большими, проницательными глазами, гипнотизировала, а он и мечтать не смел, что это не просто приветливый взгляд