Западный ветер - Раймондас Кашаускас

— Слушай, Мария когда-нибудь заходила к нам в мое отсутствие?

— Бывала.

— Давно?

— Я не помню. Несколько раз заходила.

— А в мою комнату?

— Она всегда просится в твою комнату. Говорит, там ей лучше всего...

— Больше чтобы никто в мою комнату без моего ведома не лез! — крикнул я. — Буду запирать на ключ.

— Запирай, — ответила Рута. — А на меня не ори. Мария считает тебя более близким другом, чем даже меня.

ЭТОТ ЗВОНОК был неожиданным.

— Писатель Витаутас Норвайшас? — осведомился незнакомый голос, в котором, однако, слышались какие-то знакомые нотки. — Твой меценат в больничке!

— Какой еще меценат? — растерялся я, хотя смекнул, о ком речь. Поражала наглость звонившего. — Кто это звонит?

— Не отрекайся от покровителя, — потешался незнакомец, не желавший назвать себя. — Костлявая уже стоит у него перед койкой, точит косу. Готовься к похоронам — выбирай венок, строчи панихидную речь!

— Такими вещами не шутят, — строго сказал я. — Постараюсь выяснить, кто это балуется, вам придется отвечать!

— А я, между прочим, и не шучу, товарищ Норвайшас, и нисколечко не балуюсь, — бесстрастно излагал аноним. — Я ваш читатель, даже почитатель... Тогда, когда вы не кривите душой, не конъюнктурите. И я скажу: Урбонас симулирует, изображает тяжелобольного, чуть не умирающего. Пыль в глаза пускает! Это болезнь начальничка, который боится потерять теплое местечко... Там, наверху, нашелся кто-то, кому не нравится Урбонас, кто подкапывается под него, хочет посадить в его кресло кого-то другого. Зашевелилось гнездо осиное. Тут и Урбонихе попомнят ее шашни в доме отдыха. Ох, не думала она, не гадала, как напакостит своему благоверному. Вот он и решил лечь на дно да переждать, пока не минует гроза. Новость о его болезни надобно раздуть пошире, пусть все кинутся его проведывать, а заступники — обивать пороги, умасливать начальство. И твое, Норвайшас, место среди них — тех, кто с дорогими цветами прет в палату к товарищу Урбонасу, болящему. Так что беги, спеши, да женку не забудь, чтобы среди первых, на видном месте, не то затрут, затопчут!.. Ты спрашиваешь, кто я? Совесть людская, а заодно и твоя собственная... Ну, желаю удачи, Норвайшас! Ты нужен для маскарада.

Я держал в руке трубку, где раздавались короткие гудки, а голос словно продолжал звучать у меня в ушах. Чей он? Того критика из кафе? Но ведь бедняга давно помер. Какой-нибудь любитель литературы? Или какой-то негодяй, недоброжелатель Урбонаса, противный завистник и лицемер?

ОН ПРИЕДЕТ в Юодсоде!

Вынырнет из леса и увидит высоченные холмы, подпирающие небо. Но перед тем надобно затормозить, чтобы унять волнение. Взбирается вверх белое шоссе, как обрубленное обрывается на самой вершине холма, где когда-то стоял столбовой памятник со святым Георгием, разящим дракона копьем. Георгия давным-давно кто-то выкрал, а ветхий крест с часовенкой наверху долго подгнивал, кренился, пока однажды, в грозу, не рухнул вовсе. Когда-то Витаутасу представлялся в этом месте иной памятник: юноша с прижатой к груди книгой, идущий против ветра. Позднее, вспоминая об этой своей мечте, он заливался краской стыда.

Он въедет на холм и увидит на севере старую, высокую ель Норвайшасов. Издали кажется, будто она стоит на краю леса, а вблизи заметно, что она стоит отдельно, будто вышла навстречу. Здесь, выключив мотор, он уже слышит ее гудение. О чем шумит старая ель — зимой и летом, днем и ночью? Кого вспоминает? Кого оплакивает? А вдруг — просто так, стоит и шумит, а каждый слышит в ней свое, эхо былых жизней, отзвуки умолкнувших голосов?

Нет, это бор шумит. Вот здесь, за дорогой. Ели раскачиваются медленно, их заостренные вершины чертят по небесной синеве какие-то непонятные знаки. Глуховатый, осторожный гул приятно ласкает слух. И чудится, будто он весело, бодро нашептывает, как обычно весной: ты молод, ты полон сил, ты мечтаешь, достаточно взвиться наверх, и достанешь до неба. Ты не топаешь пешочком и не тянешься на казенном велосипедишке, как встарь, — автомобиль в единый миг взмоет с тобой на самую вершину. И станешь реять как птица, а светлое небо то приблизится, то отдалится, маня и притягивая к себе.

Но стоит ему отдаться этой прекрасной грезе, как бор, послушный порыву ветра, из самой своей глубины обдает холодным, суровым вздохом. Нет, не забудь, Норвайшас, стонет он, что по этому старому шляху в солнце и в дождь шли, ехали многие люди до тебя — сестры твои и братья, и каждый нес с собой свою жизнь, свои беды и радости. Куда они унесли их, кому доверили? Не той ли самой земле, не суровым ли этим холмам, которые ничего тебе не скажут, если не сумеешь их разговорить?

Помнишь ли ты мужика-жемайтийца, обогнавшего тебя на дороге, вот в этом самом месте?

Он видит: поздней осенью по грязной дороге из Джюгай в Юодсоде семенит щуплый гимназист, хотя и не в гимназической форме, а в крестьянской суконной одежке. Близится вечер, дорога пустынна. Он грезит, иногда разговаривает вслух, можно не бояться, никто не услышит. Вдруг позади раздается тарахтение телеги. Все ближе, ближе, слышно уже, как по влажному гравию цокают лошадиные копыта, как погромыхивают по камням ободья колес. Это легкая повозка, запряженная саврасой лошадкой. На сиденье усатый дядька в суконной сермяге, между коленей зажат кнут с можжевеловым кнутовищем. Мужик да и только, так испокон веков называли деревенских жители Джюгай и даже маленького местечка Юодсоде. Вот он нагоняет подростка, усталого, промокшего. Вдруг остановится, подвинется на облучке, даст место рядом? Где уж там... «Барин, подвезите!» — смиренно просит гимназист, но крестьянин словно просыпается от его слов, взмахивает вожжами и шибко катит дальше. Юноша унижен, уязвлен, в бессильной ярости давится слезами. Ему рассказывали, будто есть в Литве места, где едущий в телеге не оставит на дороге пешего путника. Но это не в наших краях, нет: наши люди издавна тверже камня.

Ох, не подозревает он, крепкий хозяин, что оставил на дороге будущего писателя, великого человека, который сквозь дождь и непогоду несет родимой земле, а тем самым и ему, черствому вознице, его детям и внукам, свет истины!

И он, этот крестьянин, который так торопится засветло вернуться домой, не знает, что его ждет. Его двор заполнили вооруженные люди, домочадцам велено не выходить. А во дворе стоят дроги, женка, дети собираются в путь. Возможно, кто-то из вооруженных