Западный ветер - Раймондас Кашаускас

— Я даже думаю — почему мы не взяли ее к себе? Да что уж теперь... И роман мой написан... Выходит, будто я навсегда от нее отрекся, понимаешь? Что я сделал для нее? Сущие пустяки. Ну, промолчал, не сказал следователю про те ложечки, когда он приходил. Но ведь ничего хорошего я ей не сделал, просто сам постарался поскорей отделаться, чтобы не вызывали в суд свидетелем, чтобы не встревать...

Рута долго молчала, и я решил, что она спит. Я злился, даже собрался ее потормошить. Однако она подала голос.

— Ведь и у нас есть дети, Витаутас, — вымолвила она. — Ты не подумал, например, об Андрюсе — почему он сегодня не пришел ночевать?

— Засел где-нибудь с такими же желторотыми, читают стихи, болтают всякую всячину, возможно, мешают с грязью меня, родителя!

— Вот видишь, — укоризненно проговорила Рута. — Ты совсем о нем не беспокоишься.

— За него я не боюсь, — ответил я. — Ничего плохого с ним не случится. Ну, побуйствует, повертится среди других таких же пацанов, которые мнят себя гениями. А там пройдет пора, глядишь, и перестанет сочинять. Иногда мне кажется, что Андрюса я знаю как самого себя. И знаю, что он никогда не переступит за ту последнюю черту, где человека поджидает гибель. Ведь в нашей — твоей и моей — натуре есть нечто возвышенное, правда? И он это унаследовал... Мы — интеллигенция. Андрюс получил от нас кое-какие права и желает самостоятельно воспользоваться ими. Оттого и мечется. А вот Пиктужис не мог создать Виде таких условий, не постарался... Ни он, ни его отец. Они всегда ненавидели образованных людей, терпеть не могли меня, вышучивали мою работу. Может, так и должно было быть?

Рута опять не ответила. Но я чувствовал, как она вся съежилась во мраке от моих слов. Испугалась? Или поверила, что у нашего Андрюса в самом деле счастливая участь.

И еще я почувствовал, как в тишине ко мне живенько поспешил мой двойник.

«Отлично, Витаутас, — ехидничал он. — Будем подразделять людей на высших, так сказать, избранных, и низших, которым суждено и грязь месить, и по тюрягам мотаться. Уж не мнишь ли ты, что судьба отомстила Пиктужисам за твои детские обиды? А твоя кроткая Рута тебя не пристыдит, не скажет тебе прямо в глаза, что и любовь твоя к людям, и жалость — все для отвода глаз. Себя обманываешь, а заодно и всех остальных. Тебе бы только прикрываться высокими целями да красивыми словами, какими-то книжными истинами, да печься о своем благополучии и безбедной жизни своих деток. И больше-то тебе ничего не надо, Витаутас Норвайшас!»

Я уткнулся в подушку, старался зажать уши, чтобы не слышать язвительных речей своего супостата.

И ненадолго уснул.

ОН ГЛЯДИТ в большие, тусклые глаза друга детства и думает: никогда он не прочтет его книгу — роман Витаутаса Норвайшаса. Пиктужис не читает книг, разве что газеты, да и то маленькую районную газетенку. Телевизор у него есть. Но в грозу сорвало антенну, а починить некому, особенно с тех пор, как нет старика. Правда, кто-нибудь другой может прочесть «Серебряные ложечки» и посмеяться: про вас, Пиктужисов. Но ведь над ними и без того смеются, их всегда унижали в разные там трудные, сложные времена...

— Еду взглянуть на свою избенку, — говорит Витаутас Антанасу. — Слышал, стоит пустая, может, думаю, починить...

Антанас глянул на него удивленно, почти испуганно — в точности как тот парнишка, что работал с мастером. И будто хотел что-то сказать, да раздумал.

Витаутас поглядел в сторону леса, туда, где выглядывала из-за холма старая ель Норвайшасов. Сделал несколько шагов и уже отчетливо видел ель от макушки до самого низа, будто в длинном расширяющемся одеянии. И другие деревья: клен с аистиным гнездом на отпиленной вершине, яблони. Но никак не мог поверить тому, что видел, вернее тому, чего не видели его глаза. Может, что-то не в порядке? Может, он не в ту сторону смотрит! Или приехал не туда?

Он повернулся лицом к невысокому человечку, который стоял поодаль и как будто не думал о госте.

— Антанас, где наш дом? — крикнул Витаутас Норвайшас. — Почему я не вижу его? Антанас!..

ОН НЕ СОМНЕВАЕТСЯ: белая «Волга», что вынырнула из долины реки и сейчас, розоватая в закатных лучах, скользит на фоне придорожных холмов, принадлежит Аудроне Жельвене, в прошлом Навалинскене. Солнце уже спряталось, небосвод багровеет от черной стены леса и до зенита, пурпурные отсветы скользят по склонам бугров, по домам и деревьям, а вместе с ними надвигается прохлада ранневесенней ночи, к утру может ударить и морозец. Автомобиль движется робко, осторожно — дорога в ухабах, а возможно, водитель не уверен, что свернул туда, куда надо. Тормозит около Пиктужиса с его трактором — видимо, справляется.

Выходит, Аудроне Жельвене верна слову: на обратном пути из Клайпеды решила наведаться в Юодсоде. Видимо, останавливалась в городке, спрашивала у прохожих, где живут Норвайшасы. «Какие Норвайшасы? — отвечали ей вопросом на вопрос. — В Юодсоде много Норвайшасов: и в местечке, и в окрестных деревнях. — Ну, те самые, из которых писатель Витаутас Норвайшас. — А, писатель! Вроде бы никто из его родни тут не проживает, а отцова усадьба — за местечком, за войтовой землей, на опушке, что ли». Прохожему и невдомек, что усадьбы больше нет, не стоит его винить, если он ввел в заблуждение представительницу джюгайских властей.

Что же побудило ее снарядиться так поздно? Желание взглянуть на родную усадьбу Витаутаса, оценить, самой взяться за дело? Да, нынче многие горожане, интеллигенты в первом поколении, вспоминают о родимых хуторах, у кого нет своего — покупают чужой, переделывают в виллы. Подобная идея представляется Аудроне достойной внимания — не только ради него, Витаутаса, и уж, конечно, не ради нее самой, но ведь это — для детей. Они уже полностью обеспечены, остается лишь подумать о вилле недалеко от Клайпеды. Витаутас готов поспорить с кем угодно, что Аудроне уговорила поехать с ней и ребят, даже, возможно, своего мужа, ответственного работника, вечно занятого Жельвиса. Пиктужис небось не только указал направление, но и сказал правду. И они, вне всякого сомнения, заметили белый «Жигуленок» Витаутаса, а сейчас спешат встретиться с ним самим.

«Смотри, Миндаугас, небо какое красное!» — показал я когда-то своему сыну точно такое же высокое зарево, как нынче; я надеялся, что он взглянет на это багряное полотнище глазами того мальчишки, которым был я, когда