Западный ветер - Раймондас Кашаускас

стоял под высоченной елью и зачарованно глядел на небо; я верил, что мое дитя увидит все это моими глазами; что сын мой будет так же глядеть и много лет спустя, уже после меня. Он посмотрел, но по его глазам я понял, что он не видит того, что видел тот парнишка, который не просто глядел на багряный небосвод, но и спрашивал себя: а что там, за этим багрянцем? Какие деревни, города, дома и дворцы залиты этим скорбным светом?

Нет, я не винил свое дитя: для того чтобы алое зарево заката чаровало и глаз, и душу, надо здесь родиться, надо верить, что самая сокровенная тайна мироздания заключена именно в этом волшебном пламени и что не кому-нибудь, даже не птицам, у которых крылья, а как раз тебе суждено эту тайну раскрыть.

Белая машина отделяется от трактора, движется по шоссе, то вползая на холм, то окунаясь в долину. И вдруг Витаутаса, в точности как и того мальчугана, который, таясь за толстым еловым стволом, вглядывался в багровеющее небо, осеняет: бежать, скрыться! Как всегда, если к дому сворачивала чужая подвода или приближался чужой человек. Но спрятаться некуда — на месте избы груда обуглившихся бревен, мокрые от дождя камни, растрескавшиеся кирпичи, ни следа не осталось от кути с амбаром. Разве не дико: одолеть такой путь в надежде скрыться от них — то есть от всех, и не найти никакого заслона. Правда, осталась ель; ни огонь ее не тронул, ни топор, она еще, может, не одно столетие простоит. Есть что-то дружелюбное и в вечерних сумерках: они изливаются из лощин, поднимаются все выше и выше, точно мутный паводок, обволакивают усадьбу со всех сторон, белым островом выделяется сухая прошлогодняя трава. А сумерки жмутся к кустам, деревьям. Небо гаснет, и в том месте, где скрылись алые нити заката, оно становится зеленоватым, потом проступает большая, яркая, светлая, точно ракета, вечерняя звезда.

С замиранием сердца он смотрит, как белая «Волга», не останавливаясь, минует поворот к Норвайшасам, как ныряет в глубокую долину, снова вскарабкивается на высокий холм, подмигивая двумя красными огоньками. Вдруг они ошиблись? Нагнать? Ах, было время, он точно так же не сводил глаз с дороги, следя за пешими и конными, за всеми подряд — вдруг свернут к ним? И сколько их проезжало, проходило, не имеющих никакого отношения к ним, Норвайшасам с опушки, и никому не приходило в голову, что им вслед с тоской глядит мальчишка, приплюснув нос к стеклу. Да, он боялся, сторонился людей, но, когда они проходили мимо, не проронив ни слова, в сердце вливалась горечь одиночества, неприкаянности.

Он взглянул на то место, где был их дом, и почудилось, будто все здесь так, как говорила Аудроне Жельвене, в прошлом Навалинскене: здесь обиталище всего их рода. Наезжают Миндаугас с Юргой, привозят с собой друзей из города, теща с тестем, иногда — Мария с Урбонасом. Звенят голоса, смех. И свои, и гости усаживаются за стол, багровеет вечернее окно. И когда все на миг умолкают, выговорившись или думая об отдыхе, он один и слышит множество иных голосов: матери, отца, бывшего соседа, родичей — всех, кто в тот далекий день его детства съехался на крестины сестры Геновайте. Разговор мастеров, посвистывание, стук молотков.

А далеко на севере подмигивают два крошечных красных огонька. Потом исчезают. Кто скажет, куда едет белый автомобиль «Волга», увозя незнакомых людей — в какой город, поселок, чего доброго, и дальше, где владения братьев латышей?

Не приехали, сердится он на Аудроне Жельвене, в прошлом Навалинскене, на сына Миндаугаса, невестку Юргу. А что? Больно надо им, поглощенным своей собственной жизнью, искать меня, морочить себе голову? Вот я столько лет верил, что Руте ничего не известно о том, что было между мной и Аудроне Навалинскене... Но однажды — не припомню в точности, когда и при каких обстоятельствах, она проговорилась. «Милый ты мой Витаутас, — сказала она, — ты был молод, горд, тебе казалось, что от твоего бунта что-то изменится... Ты думал, что сам покинул музу своей молодости, но в действительности это она покинула тебя... Покинула для другой, которая пойдет с тобой до конца...» Ничего я ей не ответил, не стал допытываться, откуда да как узнала с моих юношеских блужданиях. Очень может быть, что Мария тут ни при чем, что никто ей ничего не рассказывал; женское сердце чует даже не ведая. И это был единственный раз. Больше Рута никогда об этом не упоминала.

Пиктужис уже уехал в свою сторону — его усадьба чернеет на фоне розового, но уже меркнущего неба, точно мрачный призрак. И мертвая тишина царит на холмах и в долинах Юодсоде — десятки лет не бывало такой тишины. И ветер унялся, лишь какие-то мягкие воздушные струйки гладят тебя по лицу, принося с собой дыхание то свежей земли, то прелой прошлогодней травы, то какой-то невыразимой весенней свежести. И можно различить, как от полей, от земли исходит какой-то непонятный, тихий, но упорный шорох: это вода, точно кровь, ходит в ее пробуждающемся, готовом к оплодотворению теле.

Он спотыкается о камень, что лежит недалеко от старой ели. Днем он выглядит светло-серым, чуть буроватым, на солнце посверкивают какие-то мелкие золотистые крапинки. А сейчас он матовый, потому что с неба льется свет, который и на земле высветляет каждый предмет. И чудятся Витаутасу какие-то пятна, впадинки на старом камне. А ведь, помнится, был он гладкий, словно отшлифованный, откуда бы взяться впадинам? Витаутас зажигает спичку:

АНДРЮС НОРВАЙШАС

Литва

1980

Год свадьбы Миндаугаса! Светлая осенняя ночь, луна, и маячит молодой паренек, идущий по белому, точно холст, шоссе. Ступай, сказал Витаутас Норвайшас, иди туда, где с холма рукой подать до звезд. И он пошел! Прочитал свое стихотворение и ушел, один-одинешенек. Но разве могло быть иначе! Он шагал по залитому лунным сиянием шоссе, миновал спящий городок, свернул на опушку. Где-то всполошились собаки. Начало светать, и владельцы усадьбы уже были на ногах. Он поздоровался, назвал себя, попросил какой-нибудь инструмент. Или принес с собой? Когда он присмотрел этот камень? Ведь Витаутас всего однажды привозил сюда своего младшего сына.

Он подумал: не останется дома, исчезнут деревья, не будет никакого признака жизни. Могут и камень, пролежавший тысячелетия, уволочь, раскрошить. Но вдруг заметят надпись, не станут трогать?

Спичка гаснет, в глазах на миг темнеет. Потом Витаутас начинает