Западный ветер - Раймондас Кашаускас

сослуживицами и направился в школу. Сошел по деревянным ступеням вниз, высунулся на улицу и отпрянул в сторону. Я заметил двух деревенских девочек. Узнал их по одежде: почти одинаковые платья, схожие кофты, крашенные мелом парусиновые тапочки. Я затаился в коридоре, посматривая на другую дверь, через которую можно было попасть во двор. Решил: как только услышу шаги и разговор на лестнице, сразу удеру. Но они не показывались, видимо, прошли мимо. Так и есть: я выглянул и увидел, как медленно, заглядывая в окна магазинов, они поднимались вверх по склону, туда, где стоял костел. Меня обуревали самые противоречивые чувства: было стыдно, что я прятался от девочек из нашей деревни, причем одна из них была моя родная сестра Винце. Дело, конечно, не в ней. Я боялся встретиться с другой — соседской девочкой Юликой. Что было бы, если бы они зашли ко мне на работу, поднялись бы наверх по дощатым ступеням, постучались бы в кабинет. Нет, этого быть не могло. Сестренка Винце меня любила, она в случае чего оставила бы подружку на улице и зашла бы сама.

Я слегка успокоился и вышел — только не через главный ход, а через другой, поменьше, затем дворами, какими-то закоулками, сбегающими к озеру, прокрался к школе, которую тоже называли гимназией, только — для взрослых.

Нет, это не та гимназия, которая осталась в моей памяти, окруженная сверкающим ореолом. Закрою глаза и вижу ее как наяву: белым-бела, точно птица лебедь, гордо высится она на холме, ее видно издалека и в солнечный день, и в пасмурную погоду, когда по низкому небу западный ветер гонит тучи да туман. По мере приближения к зданию замечаешь праздничный блеск ее окон. В начале осени они распахнуты, ветер слегка покачивает створки, порой можно различить лица гимназистов. Иногда появляется целая их стайка: в полдень после уроков гимназисты движутся через запруженную телегами и народом рыночную площадь, где гомонит толпа, блеют овцы, истошно визжат свиньи. Они огибают площадь, точно некий гибкий ручеек: девочки в коричневых платьях, черных фартуках, взявшись под руки, мальчики — кто поменьше, на ходу пихаются кулаками — в синих тужурках. Солнце играет на коричневых с белыми ободками козырьках фуражек, на замках портфелей. Они скрываются из вида, заронив в мою душу тоскливое чувство, даже зависть, словно истинное мое место — среди них.

В тот самый первый день школьный двор кишел ребятами: младшие бесились, гонялись друг за дружкой, старшие расхаживали по двору, грелись на солнышке. Небольшая кучка мальчиков, укрывшись за дощатым домиком уборной, покуривала. Я же стоял поодаль от всех и во все глаза глядел то на еще незнакомых мне будущих соучеников, то на роскошно одетых учителей, прибывших из города. Учителя отвечали на приветствия гимназистов и исчезали за стеклянной дверью.

Давно я мечтал об этом необыкновенном дне, но стоило мне очутиться перед этим сказочным белокаменным дворцом, где бурлила, шумела, гомонила на разные голоса толпа сверстников, как меня обуял такой ужас, что хоть беги наутек — вниз с холма, на большак и дальше, домой. Лишь мягкий юго-западный ветер, долетая из-за железной дороги, где на рельсах в тот день стояли платформы с германскими танками, лишь мягкий этот ветер ласково поглаживал по лицу, успокаивал. На пути в Джюгай этот ласковый летун летне-осенней поры дышал прямо в лицо, суля что-то необыкновенно прекрасное. Ведь он налетал со стороны города. Он манил меня туда, в город, и сердце радостно екало. И в тот день, самый первый в гимназии, он удержал меня, успокоил, напомнил о лучезарных мечтах.

Нет, не тянет описывать годы в джюгайской гимназии, чтобы не развенчивать эти мечты и надежды, чтобы в душе не скопилась горечь. Тоски в гимназии было достаточно, как, разумеется, и дома, как всюду, где давала себя знать будничная рутина. Если в деревне одолевало одиночество, я тешил себя надеждой, что где-то впереди маячит увлекательная, полноценная жизнь. В городе же, в гимназии, я чувствовал себя подавленным из-за своего положения слабого, отверженного. Ребята, особенно городские, оказались и сильнее, и понятливей меня, хотя, когда они двигались цепочкой вдоль рыночной площади, можно было подумать: вот ангелочки... Я же оказался для них неинтересным товарищем. И на уроках не блистал. Порой у меня закрадывалось подозрение: а не зря ли я тут протираю штаны?

Ведь мама специально выткала для меня это тончайшее сукно, из которого мне сшили костюм. В нем среди гимназистов в форменных курточках я выглядел классическим деревенщиной. Хозяйке моей привозили муку, масло, сало. Домашние, особенно сестренка Винце, с нетерпением ждали меня под воскресенье. И, когда я шел домой по дороге, соседи с любопытством разглядывали меня из своих окон и палисадников. В их глазах я был чем-то вроде барчука, и это переполняло меня гордостью. В такие минуты я даже забывал, что в городе меня почти не замечали ни учителя, ни сверстники. Так, потихоньку, будто некая серая тень, я переползал из класса в класс.

И в этот миг, когда с противоположного берега долетает теплый ветер конца лета или начала осени, в сердце вновь проникает непостижимая, какая-то щемящая радость, точно запоздалое дуновение недавних, но навеки исчезнувших дней. Не знаю, радоваться или огорчаться, в самом ли деле белый лебедь на вершине холма сулил счастье или обманно завлекал. Но эта не то летняя, не то уже осенняя пора, когда веет этот мягкий, взволнованный ветер, всегда представлялась мне какой-то жизнеопределяющей. Но вдруг это лишь временная, краткая радость больного — радость только что начавшейся и уже овеянной осенним дыханием жизни?

После тихого часа в палате остаемся мы с Игнасом. Его пожелтевшее, подернутое рыжеватой щетиной лицо выглядит мертвым. Мысль эта меня смущает, совестно перед другом, и я стараюсь не смотреть на это лицо. Потихоньку беру с подоконника старый засаленный номер журнала «Шаги», который валяется тут уже который день, и на цыпочках выбираюсь вон.

Вчера, а то и позавчера я проснулся от громкой речи.

— Вот пишут, как богато в колхозах живется, — говорил человек из другой палаты. Он и принес журнал. — С души воротит читать такое вранье.

— Кто же это старается? — спросил кто-то из наших.

— Какой-то Норвайшас, — гость глянул на страницу, где стояла фамилия автора, и швырнул журнал на койку. — Читайте!

— Небось платят как следует за такую муру, — заметил кто-то.

— Может, и есть такие колхозы, где сносно живется, — усомнился тот, кто интересовался фамилией автора.

Понемногу в