Западный ветер - Раймондас Кашаускас

— А вдруг туберкулез... — подхватил Витаутас. — Тогда многие от него умирали. И как раз в молодом возрасте. И знаменитые — Кудирка, например, Билюнас, Янонис...

Я вспомнил мужа своей хозяйки. Он хворал за перегородкой, заходился в каком-то яростном кашле. В последнее время уже почти не вставал. Я и прежде редко видел его: хозяин выпивал, и жена старалась прятать его от сторонних глаз. Думать об этом было неприятно — сразу делалось не по себе.

А солнечные лучи уже погасли, и покосившийся крест спрятался в кустах. Вершины деревьев, неподвижно устремленные в небесную высь, еще золотились в отсветах заката. Мы молчали. Думали об этом Эрихе, который лежал в земле так близко от нас, а не мог слышать нашего разговора, не мог радоваться погожему весеннему деньку. Он всеми забыт. Кто помнит о нем в Джюгай? На его собственной родине — в Германии? Будь он знаменитостью, соверши он какой-нибудь подвиг, сделай открытие — его бы помнили. А сейчас и он сам, и его желания, стремления, помыслы — все засыпано землей, и лишь мы с Витаутасом, когда солнце высветило старый ржавый крест, узнали, что был на свете некто Эрих Крампф.

Я все молчал, мрачные мысли не отступали.

— Мне уже пора, — тихо промолвил Витаутас и поставил свой велосипед.

Мне было грустно оставаться в одиночестве да еще в таком мрачном настроении, и я вызвался проводить его.

Мы спустились по глинистой, размытой дождями тропинке на улицу, добрели до переезда, где начиналась дорога на Юодсоде. Я провожал Витаутаса далеко, туда, где уже не было видно домов околицы, после чего он проводил меня, а потом снова я его. Когда мы распростились, солнце было уже давно за горизонтом, и небо на западе померкло, начали сгущаться сумерки. Я долго смотрел на черный ельник, куда убегала белевшая в сумерках дорога и где скрылся мой друг. Вспоминал, как он садился на велосипед, как потом оглянулся через плечо, улыбнулся. И мне казалось, что до утра еще так далеко! Скорей, скорей бы утро, когда мы встретимся в гимназии и поздороваемся за руку.

Ума не приложу, как описать нашу дружбу, которая длилась несколько лет и которая по сей день живет во мне. Был бы я писателем, я написал бы о ней целую книгу, но, по-моему, и там осталось бы много невысказанного. Ведь пришлось бы воскресить и воссоздать каждую нашу встречу, разговор, вернее, то углубленное самораскрытие, полное понимание, которое нас сближало. Нельзя сказать, что мы полностью и окончательно совпадали, уподоблялись один другому, но общение стало нашей главной потребностью.

Мы часами бывали вместе, особенно осенью и весной, когда можно было сидеть на замшелых камнях лютеранского кладбища или бродить по юодсодскому большаку до леса и обратно. Мы никогда не ссорились, не спорили, наоборот, стоило одному высказать какую-либо мысль, как тотчас же выяснялось, что другой думает точно так же. Стоило открыть какой-нибудь секрет, как точно такой же оказывался у другого. И это нас сильно радовало. Расставаясь, я, а возможно, и он, мысленно продолжал разговаривать с другом, обдумывал, что ему сказать завтра, когда мы снова встретимся и долго будем вместе.

В школе, перед всеми, мы словно боялись показывать, что дружим, возможно, нас удерживало и то качество слабых натур, которое мешает им объединяться перед лицом сильнейших. И потом, здесь невозможно было так откровенно, от всей души высказать все, что думаешь. Особенно трудно бывало, когда наступала зима, ненастные осенние дни, первые весенние месяцы, когда мы не могли забираться в свои излюбленные дебри. Тогда мы умудрялись переписываться на уроках. Бывало, запишет один из нас какую-нибудь мысль или вопрос на листочек, сунет его в учебник или под тетрадку и подвинет к другу. Тот сразу принимается писать ответ. То, что у нас получалось, доставляло нам огромную радость, все представлялось необычайно важным, и мы радостно обменивались взглядами.

Но если удавалось держать нашу переписку в секрете от учителей, то куда труднее было уберечься от любопытства одноклассников. Помню, однажды я писал записку и почувствовал, что кто-то заглядывает в нее через плечо. От этого взгляда моя рука замерла. Так и было: мальчишка, сидевший за мной, вытянув шею, читал написанное, а когда я резко обернулся, он с кривой улыбочкой потупился. Это был городской, учился он скверно, а выделялся, пожалуй, разве своими широкими плечами, из которых одно было повыше другого. Еще у него водились всякие военные вещички, например, книги он носил в русском планшете, иногда щеголял в гимнастерке и русских сапогах. В тот момент я заметил, что глаза у него тоже зеленоватые, вроде гимнастерки. Я пихнул Витаутаса кулаком в бок, и он порвал записку. На переменке он сказал, что давно подозревает этого типа, который к тому же следит за нашими прогулками. Возможно, так и было: встречаясь, мальчишка гнусно ухмылялся, будто знал что-то постыдное. К счастью, скоро он ушел из школы, но переписку мы все равно прекратили.

И хотя в тот студеный зимний день я припоминал все радостные минуты общения с Витаутасом, хотя и пытался мысленно вести разговор, будто теплым вечером в Джюгай, мороз пробирал до самых костей и никак не желал отступать. Даже когда я шел спиной к ветру или пытался бежать, прикрывать лицо портфелем, защищаясь от колючих его порывов, не становилось легче. Не помогало и то, что я вспоминал теплые дни далекого детства, когда летом у нас гостили двоюродный брат, дядя Стасис, тетя Стасиха. Наоборот, мне представлялось, что не я один мерзну, что всем на свете в эти минуты зябко, холодно, бесприютно. А когда я думал, что там, на северо-востоке, где зарождается этот ледяной ветер, тоже есть люди, меня охватывало полное отчаяние.

Тот крестьянин на пароконной телеге, который нагнал меня и предложил подвезти, показался мне сообщником злой судьбы или этого немилосердного ветра. Если судьба и расставляла мне ловушку, я бы рано или поздно все равно в нее угодил, но она выбрала именно этот противный холодный день. Приглашение прокатиться я принял с благодарностью — в наших краях не так-то часто остановят лошадь, чтобы подвезти бредущего по дороге одинокого путника. Но вскоре я уловил идущий от возницы сивушный запашок: он был нетрезв и оттого, видимо, так добр. Я почувствовал себя обманутым, но продолжал сидеть. А мой благодетель что-то громко выкликал, не то