Западный ветер - Раймондас Кашаускас

девятнадцать лет... С тех пор я интересуюсь этой болезнью, и я много о ней прочел. И медицинских книг, и всякие описания жизни знаменитых людей, которые ею болели... И когда начитался всего, мне стало казаться, что у меня есть какие-то признаки этой самой болезни. Я кашляю — раз, по ночам потею — два, быстро утомляюсь... Недавно умер муж моей хозяйки. Он, правда, был пьяницей, но еще, говорят, болел чахоткой.

Помнится, я говорил все это взволнованным голосом и не мог не произвести впечатления на своего друга. Когда я умолк, Витаутас снова посмотрел на меня полными ужаса глазами и проговорил:

— А вдруг и я болею туберкулезом?..

— Да ты же сам, Витаутас, говорил, что чахоткой болели многие великие люди — и мировые знаменитости, и у нас в Литве. Когда я начал интересоваться, я узнал еще больше имен... Эта болезнь как бы подарила им мученический венец.

— Если ты, Томас, болеешь, то скорее всего я тоже, — вымолвил Витаутас. — Мы с тобой оба заболеем, даже, может, умрем, как эти великие люди.

— Верно, Витаутас, — согласился я и добавил: — Ведь мы всегда будем вместе!

Это прозвучало как клятва.

— Будем, — повторил Витаутас.

И мы пожали друг другу руки.

Пышно зеленела луговая трава, радуясь осеннему солнцу и теплу, трещали кузнечики. От ручья, который спокойно струился мимо нас, веяло водорослями, рыбой. На склоне холма, под раскаленным, мглистым небом, белел спелый овес. И затеянный мною разговор о болезни, которая испортила нам обоим настроение, омрачил такое увлекательное, долгожданное путешествие в Юодсоде, казался просто глупым. Я молчал, подавленный своей виной, боялся глядеть на друга.

Тем временем послышалось громыхание телеги. Их было несколько пароконных. На передней были свалены мешки, узлы, впереди сидел возница, за ним — немолодая женщина, двое детей, у задней грядки — часовой с винтовкой, положенной на колени. В какой-то короткий миг я необычайно ярко увидел именно лицо женщины: неподвижное, без всякого выражения, точно потухшее, глаза глядели перед собой, но словно ничего не видели. За этой телегой тянулась другая — там было полно вооруженных людей, одетых наполовину в военную форму, наполовину в штатское. И они ехали молча, угрюмо глядя на дорогу, лишь, увидев нас, как-то исподлобья пригляделись, один даже приподнял автомат. Фыркнула лошадь, звонко загремели, скатываясь с холма, колеса, и телеги скрылись из вида. Мгновение спустя и они, как и мои рассуждения о чахотке, казались уже непостижимой глупостью. Вполне возможно, что все это лишь померещилось мне на пустынном, ослепительно белом шоссе.

Какое-то время мы сидели молча, испуганные, будто еще чего-то ждали. Но дорога была пустынна, кругом царила тишь, и еще громче стрекотали кузнечики. Мы встали и направились по тропинке через мокрый луг, миновали жердяной мостик и двинулись дальше по крутым, окаменевшим от сухости холмам. Открылась опушка, на которой стоял знакомый мне по описаниям дом Норвайшасов, который я сразу узнал по высоченной старой ели. На выжженном солнцем откосе усадьба казалась необитаемой — никакого признака жизни кругом. Разве что корова, что паслась на опушке, да стайка овечек говорили о том, что здесь живут люди. Витаутас, который катил рядом свой велосипед, прибавил шагу. Хотя он и молчал, я понял, что на душе у него тревожно. Страшно стало и мне: подумал о своих родных. И как-то само собой вырвалось:

— Если бы моих — так вот... я бы не стерпел! Отомстил бы...

— Пошел бы в лес, да? — спросил Витаутас, не отрывая взгляда от усадьбы.

— Нет, они убивают безоружных.

— А что им еще остается? Родных вывозят, дома разоряют, а самих ловят на их же родной земле, точно диких зверей.

— Я бы поквитался только с теми, кто вывозил моих. Достал бы гранату, подкрался бы ночью к их осиному гнезду и взорвал бы!

В долине реки, в окаймлении раскидистых деревьев, показалась Юодсоде, вернее, жестяные, тронутые ржою крыши, шпиль деревянного костела, белая двухэтажная школа. Картина эта, залитая ярким солнцем, дышала покоем. Неужели именно туда проследовали страшные пароконные телеги?

— Когда я был в прогимназии, однажды у себя на парте нашел листовки, — вспомнил Витаутас. — Приношу домой, подаю отцу, а он говорит: хочешь учиться — вот и учись, а свяжешься с этими делами, погубишь и себя, и всех нас. Нам с этой силой сатанинской не совладать, больно малы. Потом открыл печную дверцу и кинул все туда...

— И мой папка то же самое говорил. А если бы все равно вывезли?

Витаутас не ответил.

Когда мы приблизились к дому, навстречу выбежала маленькая кудлатая собачка. Меня она сразу признала своим, стала ластиться. Другая собака, покрупнее, скулила на цепи.

Стоит мне вспомнить, как я гостил у Витаутаса Норвайшаса, как я заново переживаю ту радость общения, которой так упивался в ту пору, но теперь — с оттенком печали.

Мне, а возможно, и Витаутасу, в ту пору казалось, что времени у нас хоть отбавляй, и все оно — наше, никто его у нас не отнимет, никто не помешает. И мы были счастливы нашей дружбой, когда можно откровенно говорить обо всем на свете, мечтать и не бояться. Трудно перечислить, о чем мы вели бесконечные разговоры — о далеком прошлом и о будущем, о нашем родном крае, о великих людях, о судьбах человечества... И еще — о своих тайнах, о сокровенных желаниях. В связи с этим любопытно заметить, что до нашей встречи жизнь каждого из нас протекала примерно одинаково. Даже комната Витаутаса, то есть чистая изба Норвайшасов, окна которой выходили в сад, на сбегающие с холма яблони и на ближний крутой бугор с лесочком на вершине, чем-то походила на мою. Тут была печка, которую зимой редко топили, стояла дощатая кровать, сундук — возможно, с приданым матери, расписанный цветами и птицами, у окна помещался низкий столик, этажерка работы деревенского столяра. Стены точно так же, как у нас, оклеены газетами, только некоторые из них оказались шведскими. У него на стене висел портрет Йонаса Билюнаса, у меня — Винцаса Кудирки. И книги у нас были сходные. На столике лежали общие тетради, я, конечно, не посмел к ним притронуться, но чувствовал, что в них записано что-то важное для моего друга — то ли выписки из книг, то ли собственные мысли, а возможно, и стихи. Я почти наверняка это знал и ждал, когда Витаутас сам предложит мне прочесть