Западный ветер - Раймондас Кашаускас

Я и сейчас не берусь судить, кто из нас тогда проявил больше черствости: он ли, торопившийся туда, куда послал начальник, или я, не раскрывший рта. То ли меня мучили сомнения, то ли я вдруг решил, что друг мой утратил ко мне интерес.

Помню, обидно мне было до слез, я даже зашептал, обращаясь к покинувшему меня другу: «Помнишь, Витаутас, как мы говорили о чахотке, о том, что ей удавалось поразить тело, но не дух великих людей. Мы даже потихоньку мечтали заболеть — оба... А заболел я один — бог, в которого я верю все меньше, послал это испытание одному мне, и я отхвораю за нас обоих — за себя и за друга, которому наконец улыбнулось счастье... И пусть я умру, не совершив никакого подвига, страшная болезнь не сломила мой дух».

Эти мысли меня взволновали настолько, что на глаза навернулись слезы.

Стало темнеть, а я все сидел, держа в руке журнал с недочитанной статьей Витаутаса Норвайшаса. В воздухе чувствовалась сырость, она словно забирала меня в плен, обволакивала: казалось, из сизого пространства вот-вот повалят хлопья снега, угрюмо гудел лес, по реке ходили черные с белыми гребешками волны. Невольно я вспомнил, как трясся в телеге, которую гнал пьяный возница, и стужа будто сковала меня изнутри. Мне стало страшно, я поспешил в корпус. Но как ни быстро я шел, озноб не унимался.

Я продолжал трястись и тогда, когда рухнул на постель как был, одетый, натянул на себя тонковатое казенное одеяло и съежился. Ясно было, что температура подскочила. И, видимо, это она, температура, в тот вечер лишила меня ума: я взял да и написал письмо Витаутасу. О чем я писал, наспех пробежав глазами его статью, в точности не припомню. И не хочу помнить, как человек, наглупивший во хмелю, старается не помнить и даже не думать об этом, протрезвев.

У меня не хватило ума дождаться с этим письмом утра, перечитать его на свежую голову. Я заклеил конверт, выскочил во двор, кинул письмо в почтовый ящик, висевший на главном корпусе. После этого долго отлеживался в постели, а температура все держалась.

Однажды утром в палату вошла с таинственной улыбкой сестричка Марите и подала мне письмо от Витаутаса.

Когда я увидел в руках у Марите письмо, а на лице — ласковую улыбку, у меня шевельнулась робкая надежда, что это — письмо, которого я все время ждал, но и надеяться не смел, что оно придет... Но все же это было другое письмо — от Витаутаса. Мой друг писал, что скоро приедет меня проведать. Об этом я подумал, проснувшись ночью, и вздрогнул: бог знает, что я там написал ему, даже сам не помню! И оставалось лишь ждать, когда он появится, а там уж объясниться. К концу дня я переставал ждать и начинал надеяться, что он не появится никогда.

Впрочем, есть и другой способ самоуспокоения, и я не раз пускал его в ход. Делается это просто: достаточно мысленно перенестись в прошлое, вернуть умчавшиеся мгновения, пережить их как твое настоящее. И в ненастную ночь, когда ветер завывал в сосновом бору, когда окна палаты подрагивали, а жестяная кровля гремела от дождя, я без труда проделывал все это.

Вот, например, нахожусь я не в санатории у реки, а в туберкулезной больнице в Клайпеде — называется она диспансер, меня направили сюда из Джюгай прошлой весной. Точно такая же палата, точно так же дует из окна, изредка во сне всхрапывают мои товарищи по несчастью, даже моя койка стоит у окна, как и здесь. Правда, сейчас поздняя осень с холодными, унылыми дождями, но и минувшая весна, и лето были холодными, дождливыми, а ночи — темными, сырыми.

И вот я просыпаюсь от какого-то тяжелого сна, но сразу на смену ему является тоска и сжимает горло безжалостными пальцами, сдавливает слабо бьющееся сердце. И так почти каждый день, каждое утро. Старое здание больницы затаилось на тихой улице, которую обошла, не тронула война. Прохожие здесь мелькают редко, да и те, попадая сюда, боязливо сторонятся больничного корпуса, зная, кто в нем лечится. Вчера я выглянул в окно и как раз увидел: со двора выезжал грузовик с коричневым гробом в кузове. Нам не сообщают, если кто-то умирает — щадят. Но, может, кто-то и знал, а вот я, поглощенный самим собой, и не заметил?

Что ж, я находился не дома и не в Джюгай, у хозяйки, а в чужом городе, среди чужих людей, и вот кого-то из них только что скосила смерть. Но и обо мне никто не вспоминает, никто не выделяет меня из общей массы больных. Я и был как все — не раздумывал, выживу или нет, старался не думать о болезни, а делать все как надо, как делали остальные. Однако в этот миг мне вдруг подумалось, что дело мое плохо. И от страха мысль моя высвободилась и улетела в хмурое поднебесье. Она уносилась на восток, туда, где Джюгай, и дальше, где мой родной дом. И с вышины могла видеть внизу черное пятнышко села: избушки, костел на заросшей кленами горке. Под этими кленами, почти у самой ограды, в сумраке притулились могилы моих предков — родичей по материнской линии. Знай, роилось в мыслях, знай, Томас: там будет и твоя: невысокий бугорок земли с крестом в головах, и будет он стоять во мраке ночи, этот крест, а никто о тебе не вспомнит. Ведь если никто не вспоминает тебя живого, то станет ли помнить мертвого? Родня, старый священник, который тебя крестил и выслушал твою первую исповедь, дал тебе первое причастие, проводят тебя в последний путь и оставят в одиночестве на вечные времена. Разве порой перед храмовым праздником кто-то приберет могилку, а в День поминовения зажжет свечку. Это будет, пожалуй, сестренка Винце. И никому не придет в голову, что душа твоя жаждала подвигов, а сердце жило прекраснейшими мечтами, которым так и не суждено было сбыться.

А как же моя мысль, вернее, моя душа, которая только что вспорхнула на подоконник, — сможет ли она и тогда парить, как нынче, сможет ли изнывать от жалости ко мне, то есть к самой себе? И не только на первых порах, сразу