Западный ветер - Раймондас Кашаускас

И ночью — а я провел под кровом Норвайшасов двое суток — мы долго не засыпали, все не могли наговориться.

Во вторую ночь, когда Витаутас уже спал, я все никак не мог сомкнуть глаз. Осторожно поднялся и подошел к окну. Что за ночь была за окном! Высоко в небе сияла луна, вся округа застыла в каком-то волшебном оцепенении — ни звука, ни шороха. Белела залитая лунным светом земля в узоре из черных, коротких теней. За садом, по ту сторону глубокого оврага, вставал серебристый выжженный зноем косогор крутого холма, в седом тумане утопал лес, сияли огромные, чистые звезды.

Эта красота ночи так сильно взволновала меня и наполнила душу такой щемящей тоской, что мне захотелось во что бы то ни стало показать все это Витаутасу. Я считал, что он должен все знать и видеть, если это видел и узнавал я. Мы поклялись все делать вместе, мы должны жить одними чувствами. Но друг мой спал, и я не посмел его будить.

Я продолжал смотреть на косогор в лунном свете, на тихую опушку, и словно видел нас обоих там, на сухой, испепеленной солнцем траве, под которой белела выжженная, растрескавшаяся земля. Мы смотрели вниз, на холмистую, точно сшитую из лоскутьев — полей, лугов, горок, лощин — землю Юодсоде, где купы вековых деревьев обозначали примостившийся под их сенью хутор, где в долине реки раскинулось местечко. За долиной заходило солнце. Оно разбухало, наливалось оранжевым соком, еще не коснувшись высокой стены леса, и, как нам казалось, долго висело, не решаясь соединиться с землей.

Витаутас показывал мне свои стихи. Да, предчувствие меня не обмануло: в толстых тетрадках было его творчество. Сначала он зачитывал мне эти стихи, не говоря, кто их автор, читал вполголоса, нерешительно, но потом, заметив, что мне нравится, осмелел и стал читать с выражением. Когда на мгновение он умолкал и смотрел куда-то вдаль, его лицо, озаренное розовым закатным светом, казалось особенно одухотворенным.

— Витаутас, ведь это твои стихи, — сказал я напрямик.

Он улыбнулся — робко-выжидающе.

— Ведь это твои мысли, — продолжал я в полном восторге. — И они в точности как у меня! Все это мы с тобой обсуждаем, это наши темы.

— Да, ты угадал, — сознался он и посмотрел мне в глаза, ожидая оценки.

— Стихи у тебя прекрасные, просто замечательные! — сказал я. — Такое всегда бывает, когда слушаешь или читаешь хорошее произведение: кажется, и ты так думаешь, и ты пережил то же, а вот другой взял да и написал... Ты поэт, Витаутас!

— Спасибо тебе, Томас, — прошептал он и закрыл тетрадь. То ли устал от чтения, то ли слишком сильно обрадовался.

Не покривил ли я душой, восхваляя своего друга? Нет и нет. Его стихи действительно были хороши, в них чувствовался талант. И я не испытывал ни малейшей зависти, хотя и я сочинял, и у меня в портфеле имелась заветная тетрадка. А ведь я понимал, что мне далеко до него, я так ни за что не написал бы. И как только я это осознал, я поклялся себе: ни Витаутасу, ни кому бы то ни было никогда не покажу своих стихов. Вернусь домой — сожгу. Я первым похвалил своего друга, оценил его дар и сейчас буду ревностным поклонником его таланта. С меня хватит и его славы. Я и не такую жертву мог принести ради его успеха и вообще ради него самого.

Солнце тронуло макушки деревьев. Острые зубья еловых вершин все глубже вонзались в оранжевую мякоть, пока окончательно не поглотили ее. Но и после заката розовый свет еще трепетал вокруг, отражаясь в глазах моего друга, которого в эти мгновения я мысленно увенчивал лаврами поэта, а то и гения.

— Я тебе так благодарен, Витаутас, — сказал я. — За этот вечер и за стихи. Когда-нибудь, может, тебя оценят многие. Но я рад, что могу первым сказать тебе — ты талант.

Он все так же застенчиво улыбался, но мне начинало казаться, что это была улыбка победителя, преодолевшего первую, но важную преграду.

И сколько раз, вспоминая тот вечер в Юодсоде, я мысленно твердил: NON OMNIS MORIAR! Нет, весь я не умру... Не могут ведь сгинуть бесследно волнующие и величественные мгновения жизни, которые так прочно сблизили нас. И латинское изречение стало для меня чем-то вроде заклятья, которое придавало мне силы.

А сейчас, когда я вижу, как за излучиной Немана медленно опускается солнце, когда сижу на моей любимой лавочке, раскрыв свои записки, снова вспоминается мне тот прекрасный и, как мне казалось всегда, великий миг.

Но там, на холмах Юодсоде, нас больше нет. И я знаю, что не будет никогда. Множество раз будет точно так же заходить солнце, на юодсодских холмах будет дрожать слабый, мерцающий вечерний свет, а нас там уже не будет.

Наступила весна. Она еще только началась, но солнце уже поднималось высоко и чуть не прямо из зенита разглядывало город Джюгай, не обходя своим лучезарным вниманием ни единого закоулка, где, в тени, еще затаились островки льда, оседали кучки слежавшегося, перемешанного с грязью снега. Веселые струйки сбегали с холма вниз, сливаясь там в ручьи, которые буйно мчались дальше, в озеро.

В тот день я брел по главной улице города, будто не видя ни ласкового солнечного света, ни прохожих, ни щербатого тротуара у себя под ногами. Не радовал и теплый ветер, который то дышал прямо в лицо, то забегал сбоку — глашатай настоящей весны. Я стал на том месте, где улица начинает спуск под горку и пересекается с квадратной рыночной площадью. Совсем еще недавно тут можно было встретить крестьянскую подводу, необязательно даже в базарный день. Сегодня площадь была пуста: людей согнали в колхозы, лошадей поотнимали, да и в город без особого разрешения не позволяли ездить. Город перестал быть самим собой без этой оживленной площади.

Но думал я обо всем этом как бы мимоходом. Другая забота меня томила, и во что бы то ни стало надо было поделиться с близким человеком. Нет нужды объяснять, что этим человеком, единственным на весь город, а то и на весь мир, был Витаутас Норвайшас.

Что может быть проще, чем явиться к другу, если таковой есть, и выложить ему то, что тебя мучает? Но мое положение вдруг представилось мне затруднительным. И я стоял перед