Западный ветер - Раймондас Кашаускас

В доме сумрачно, и я знаю, чувствую, как сумерки сгущаются над полями — не различишь, день или вечер. А ветер не унимается, но я уже не боюсь его, не боюсь серых чудищ с острыми ледяными клыками. А в мазаной избушке соседей тепло, гораздо теплей, чем у нас. Там и запах иной. В каждом доме свой запах. Их двор с севера защищен густым ельником. Я будто вижу, как мы играем на сеновале, кидаемся соломой. В темноте я на кого-то натыкаюсь, кто-то съеживается, жмется ко мне, я чувствую своей щекой прикосновение чьей-то щеки. Кто-то учащенно дышит, и я улавливаю запах чужого дома и еще какой-то, неведомый — запах девочки, смешанный с духом соломы, мякины. От волнения перехватывает дыхание. Я встряхиваю головой, чтобы прогнать воспоминания. И вижу, как прогибается дверной косяк. Это от жара.

Дни и ночи сливались в какое-то бесконечное шевеление, покачивание. Открывая глаза, я видел то дрожащие за окном мерзлые стебли георгин, то зияющую черноту ночи, в которой ярился все тот же неугомонный страшный ветер. Иногда бывало так жгуче-жарко, что постель казалась тяжелой, будто набитой камнями. Хотелось скинуть ее, но я понимал: нельзя, я болею. Это воспаление легких, мне положено пропотеть, чтобы выгнать болезнь. Белье вымокало насквозь, даже во рту я ощущал кислый вкус болезни. Сухой, колючий кашель раздирал горло, грудь.

Однажды ночью я проснулся и был несказанно удивлен. Тишина была такая, что звенело в ушах. Ветер кончился. За окном висела одинокая звезда. Крупная, она горела ровно, не мигая, только иногда из зеленоватой становилась чуть розовой. Осенью и зимой она сияла на одном и том же месте, и мне казалось, что она смотрит на меня, будто узнает старого знакомого.

Это было очень давно, от той минувшей поры у меня сохранилось всего одно воспоминание. Будто я очнулся от сна, а то и от небытия, открыл глаза. Было темно. Тепло укутанный, я лежал на телеге, рядом сидела мама; ухватившись за грядку, стоял отец. Лошадь шумно мочилась на дорогу. Видимо, мы остановились на высокой горе, потому что усеянное звездами небо казалось близко — протяни руку и достанешь. Особенно выделялась одна звезда — покрупнее и поярче остальных, она переливалась то зеленым, то розовым светом. И она словно наклонилась надо мной, заглянула в глаза.

«Что хотела сказать мне эта звезда, когда меня везли в Джюгай, к доктору Зенковичу? Неужели то, что рядом с телегой, по грязной дороге тянулась смерть, которая хотела утащить меня вдаль, в студеную вечность? А может, уверяла, что я спасусь, выживу? Говорят, Зенкович выбранил родителей — поздно, мол, привезли, но дал порошков, и я выжил. Вот и сейчас я чувствую: жар проходит, болезнь отступает, и моя давняя знакомая, добрая моя, волшебная звезда мне говорит: все пройдет, ты будешь здоров...»

Однажды утром — возможно, вскоре после разговора с волшебной звездой, я почувствовал себя лучше. Тело было легким, словно из него выкачали все соки, от слабости сладко кружилась голова.

Тянуло встать, выйти на улицу, где светило солнце, голубело небо, красовались изубранные инеем деревья. Должно быть, вся земля была запорошена белым — иначе отчего бы ей так сверкать? Хотелось двинуться куда-то по мерзлой дороге, чтобы под ногами хрустели ледышки, хотелось ловить прямо ртом холодный, чистый, как родниковая вода, воздух, от которого еще сильнее кружилась голова, нравилось слушать, как в висках шумит кровь. А с возвышенного места, где растет негустой лесок, видно, как устремляется ввысь шпиль джюгайского костела и, как сахар, белеет наша гимназия.

Счастье-то какое — радуйся второй раз! — вот что напророчила моя звезда.

Я бросил взгляд на столик, уставленный пузырьками с лекарствами. Там стоял и стакан малинового отвара, блестел соседский термометр. Зачем — я и так знаю, что температура упала. И вдруг я увидел светло-голубой конверт, на котором узнал почерк моего друга Витаутаса, и кровь зашумела в ушах. Я надорвал конверт и вынул пухлое, в несколько тетрадных листов, письмо. Не простое письмо — оно было в стихах.

То, что Витаутас Норвайшас пишет стихи, не было для меня новостью. Это знала вся школа, их можно было прочесть и в стенгазете. Он рассылал свои сочинения по джюгайским и вильнюсским редакциям, но ответ неизменно бывал отрицательным, и мы с ним бурно страдали. Но я был первым, кто узнал, что Норвайшас — поэт. Пожалуй, об этом стоит рассказать подробней.

Как-то, в первые осенние дни, мы с ним пошли на воскресенье в Юодсоде к его родным.

День был солнечный, даже знойный, ни малейшего ветерка. Солнце палило, как летом, мы обливались потом, а ослепительно белое шоссе извивалось впереди, то прячась в какой-нибудь рощице или большом лесу, где мы окунались в живительную прохладу, напоенную мшистым, грибным духом, то вновь выныривая на свет. Останавливаясь где-нибудь на вершине холма, мы видели впереди множество других холмов и пригорков, великолепно озаренных солнцем, видели и глубокие лощины, заросшие высокой муравой, кустарниками. Пышные деревья осеняли старые жемайтийские усадьбы — окрестности Юодсоде были краем старожилов, не то что наши места, сплошь обживаемые новоселами. И там было красивее, чем у нас, на скучной, унылой равнине. О самой Юодсоде я много слышал: там была знаменитая мельница, была и шерсточесальня, а еще в этих краях пышно справлялся день святого Варфоломея, дважды в году устраивались ярмарки. В старину тут проживал жемайтийский епископ.

Добравшись до зеленой долины, по которой извивался веселый ручей, мы сели на лугу отдохнуть. Невдалеке из земли бил ключ. Вода в нем была чистая и такая холодная, что сводило зубы. Я напился и вздрогнул. Откашлялся и разглядел, что́ на платке.

— Смотрю, не видно ли крови, — пояснил я Витаутасу.

— Зачем это? — испуганно спросил он.

— Хочу знать, не чахотка ли у меня.

Витаутас так и выпучил глаза.

— Туберкулезные харкают кровью, — растолковал я ему.

— Но почему ты именно должен заболеть?

— А почему бы нет? Можно заразиться, можно просто так заболеть. Это здесь, в поле, чистый воздух, а в городе, где столько народу, летают палочки Коха, мы их вдыхаем на каждом шагу. — Видя, как внимательно слушает меня Витаутас, я продолжал: — Помнишь, там, на лютеранском кладбище, эту могилу юноши — прожил всего