Западный ветер - Раймондас Кашаускас

что вычитал в книге профессора Купчинскаса, и, конечно, то, что наблюдал сам. Врач не слишком внимательно слушал меня, а сестра взглянула удивленно и с каким-то укором. Сегодня я понимаю: они решили, будто я малость не в себе — радуюсь, что у меня нашли болезнь, хотя пока никто мне об этом не говорил.

— Зайдешь через неделю, — сказал врач, перебивая мою болтовню. — Термометр есть?

— Не-а, — я помотал головой, но вспомнил, что видел термометр у хозяйки.

— Надо измерять температуру: утром, в обед и вечером. И записывать.

Он отвернулся. Но я не спешил уходить.

— Значит, он есть? — спросил я, вернее, услышал свой голос, который звучал дерзко, даже злобно.

— Кто? — спросил врач таким же сердитым голосом.

Сестра снова удивленно взглянула на меня.

— Туберкулез!

Врач побарабанил пальцами по столу.

— Кто-нибудь в семье болел? — спросил он.

— Нет, — бойко ответил я. — Зато хозяйкин муж умер прошлой весной, я живу у них... Она, правда, не сказала, что он чахоточный, но люди говорят...

— Зайдешь через неделю, — сухо перебил меня врач.

— Конечно, — радостно ответил я и двинулся к выходу. У самого порога, однако, я остановился и спросил: — Скажите, пожалуйста, в этой комнате, правда, был кабинет доктора Зенковича?

— Был, был, — ответила сестра, но словно не мне, а врачу, который удивленно воззрился на нее.

— Меня сюда привозили, очень давно, совсем маленького. Уже тогда я болел легкими. Доктор Зенкович, помню, выбранил моих — мол, привезли еле живого. Но порошков дал, и вот — вылечился!.. — тараторил я.

Но ни врач, ни сестра не слушали меня. И верно — зачем я все это им сообщал? Что хотел доказать и им, и себе самому? Неужели, что болезнь моя не что иное, как туберкулез? Или — что для толковых врачей вроде Зенковича не существует неизлечимых болезней? А может, просто хотел подлизаться к сестре и врачу, как-то втереться в доверие. Впоследствии я действительно подметил у больных это стремление подружиться с врачами, словно они надеялись тем самым на лучшее к себе отношение.

Покинув бывший дом Зенковича, я облегченно вздохнул. Чувствовал себя человеком, с которым произошло то, чего он долго, в страхе ждал, к чему готовился. Я торопливо шел, не вполне сознавая, куда именно, будто меня вело какое-то яростное, злорадное вдохновение. Возможно, меня воодушевляло желание бросить вызов судьбе, а возможно, то было ожесточение обиженного, желание излить свою горечь, но неизвестно кому и как.

Я спохватился, что примчался на городскую окраину, поблизости виднелся переезд. Взглянул на просохшее, белое от солнца шоссе. Мысленно я словно уносился вдаль на крыльях — вдоль железной дороги, по полевым тропкам, мимо соседских дворов, пока не встретил взгляд домашних окон. Он был таким скорбным, затравленным, что сердце у меня сжалось. Я присмотрелся к соседским окнам — они глядели безучастно, пожалуй, даже чуть укоризненно. И я сказал себе: нет, не вернусь. Буду биться один на один с болезнью, как великие мужи прошлого.

Однако, когда я появился снова перед домом доктора Зенковича, решимость моя вся куда-то испарилась. Неужели то, что я услышал в этом сером здании с белыми ставнями, правда? Зайти, сказать врачу, что вовсе я не кашляю, не потею по ночам, а хозяйкин муж помер от водки? Что вообще, все сказанное мною — враки? Но я постоял, подумал да и потащился по большой улице вниз с холма. Я почувствовал голод, усталость, шумело в ушах.

Солнце по-прежнему сияло высоко в небе, почти в самой его середине. Весенний ветерок казался теплей, чем раньше. Пенсионеры и какие-то молодые бездельники, которые посиживали в скверике, порасстегивали пальто. Прохожие двигались медленно, наслаждаясь весенним воздухом, собирались кучками, никто не торопился домой или в учреждение. Но часы у дома Милявичюса показали пять, правда, по московскому времени, следовательно, три по нашему, среднеевропейскому. Через час закончится рабочий день в учреждениях, надо поторопиться отыскать Норвайшаса.

И я снова приблизился к двухэтажному дому, приготовившись ждать. Но как только на минутку зазевался, из дома вышел Витаутас, но не один, а в обществе своего начальника Навалинскаса. Я хотел посторониться, но от страха подкосились ноги. Сам не знаю, почему я так боялся этого Навалинскаса — возможно, просто я не люблю и боюсь начальства. Они долго разговаривали, не замечая меня. Наконец Навалинскас дружески похлопал Витаутаса по плечу и двинулся через дорогу к ресторану, который назывался «Победа». Там всегда можно было застать кого-нибудь из местного начальства. Правда, одни забегали наспех, чтобы пропустить свою «норму», другие просиживали подолгу за столиками, накрытыми скатертями с длиннющей, до пола, бахромой.

Витаутас заметил меня и удивился. Но я еще надеялся уловить на его лице выражение радости.

— Здравствуй, Витаутас! — вымолвил я.

Он подал мне руку, которую я пожал, но тут же подумал, что на моей могут оказаться палочки Коха, и поспешно убрал ее.

— Мне сейчас надо срочно ехать по делу, — оживленно говорил Витаутас, а я со страхом смотрел, как он потирал щеку той самой рукой, которую я только что пожимал. — Наш председатель, Навалинскас, ты его видел, просил...

Он посмотрел на часы у себя на запястье: то ли озабоченно, то ли просто желая показать, какой он озабоченный. Витаутас получал зарплату и всякий раз что-нибудь покупал. Он направился во двор, я пошел за ним. Он поднял свой велосипед, подвесил на руль портфель с книгами и собрался ехать.

— Новый! — заметил я.

— Казенный, — уточнил Витаутас и потренькал звонком. — Получили два, один дали мне.

Он посмотрел на меня, будто спрашивая, зачем я, собственно, пожаловал, а заодно напоминая, что ему некогда. Я растерялся: что я ему скажу? Не стану же расписывать, какие испытывал чувства, очутившись в бывшем доме Зенковича. Это ведь моя забота, и никто, даже самый близкий друг, тут не поможет. Да и Витаутас уже не тот, что прежде. Глядит куда-то в сторону, торопится, до меня ему и дела нет...

— Ну, я поеду, — сказал мой друг, чуть-чуть выждал, но, поскольку не услышал от меня ни слова, крутанул одной ногой педаль и покатил велосипед по двору, разбрызгивая лужи. На улице он вспрыгнул на седло и, бросив через плечо: «Пока!», уехал по своим неотложным делам.

«Я же ничего не сказал о его стихотворении в газете, — сообразил я, когда велосипед