Западный ветер - Раймондас Кашаускас

Хотя какое-то непостижимое чувство — то ли одиночество среди сверстников, то ли духовное преимущество над одноклассниками, то ли еще нечто — нас и влекло друг к другу, оба мы долго не решались, честно говоря, попросту стеснялись сделать первый шаг. На уроках в первое время мы вовсе не разговаривали, на переменках, когда ребята гуляли во дворе или в зале, приглядывались друг к другу, не смея заговорить. Ни у Норвайшаса, ни у меня не было друзей: он был новенький, а я всегда был в одиночестве. И не просто стеснительность, а самый настоящий, жгучий стыд мешал нам сблизиться. Дело в том, что слабые на виду у сильных стыдятся обнаружить свою общность. И это у нас тянулось целый учебный год — до самой весны.

Мы подружились, когда настал нужный момент, и как раз при таких обстоятельствах, которые очень даже подходили для начала нашей непростой дружбы. Я жил у хозяйки, почти у самого кладбища, которое располагалось на горке, а ее домик стоял под этой горкой. Кладбищенский холм, поросший вековыми деревьями, пышными кустами акации и сирени, высился на западной окраине города и защищал от резких осенних и весенних ветров и домик, и всю улицу. Достаточно было выйти во двор, и можно было видеть каменные кресты, надгробия.

Горка не вся отводилась под наше, католическое, кладбище: примерно одна треть, обращенная на юго-запад, была утыкана железными, густо покрытыми ржой крестами. Это лютеранское, или, как попросту выражались местные, немецкое кладбище. Может, немцы специально выбрали себе именно тот склон, который обращен к Германии? После войны в Джюгай не осталось ни единого немца, на юго-западной стороне горки никого не хоронили, никто не ухаживал за могилами. Они зарастали густым кустарником, который постепенно полностью скрыл железные кресты. Многие из этих крестов покосились, валялись в густой мураве. Здесь резвилась детвора, прятались парочки, с ранней весны загорали на солнышке нагишом. Укромных мест на заброшенном кладбище хватало всем, никто никому не мешал.

А я так ждал теплых и погожих осенних или весенних дней, когда солнце, обойдя город, заглядывало в этот уголок и не покидало его вплоть до заката. Я усаживался на тесаный камень, какой-нибудь вросший в землю цоколь, с которого свалился крест. Я здесь читал, смотрел на лежащий внизу город, притулившийся близ озера, видел загородные холмы, меняющие окраску в зависимости от времени года. Тут мне приходили в голову всякие, как мне казалось, важные мысли.

Так и в тот майский день я сидел на припеке, читал. И когда вдруг оторвался от книги и поглядел на улицу, то увидел Витаутаса Норвайшаса, своего соседа по парте. Он катил велосипед, где на багажнике торчал раздувшийся, незастегнутый, перевязанный веревочкой портфель. Меня Норвайшас не замечал. Видимо, торопился домой: осенью и весной он ездил из Юодсоде в Джюгай на велосипеде и лишь в самые ненастные дни, когда раскисали дороги или трещал мороз, оставался у какой-то дальней родни.

Не стоит и говорить, что в тот предвечерний час я был столь мечтательно настроен, что хотелось непременно с кем-нибудь поделиться, да хоть единым словечком переброситься. Заметив Норвайшаса, я невольно шагнул к краю косогора и окликнул:

— Витаутас!

Он поднял голову и, увидев меня, дружески заулыбался.

— Полезай сюда, — позвал я его. — Вон там дорожка!

Вскоре он показался в кустах, волоча свой тарахтящий велосипед. Он улыбался не только своими тонкими губами, но и всем лицом, глаза сияли радостью. Возможно, он уловил мое особенное, приподнятое настроение, а то и угадал давнее желание подружиться. Нам не пришлось долго раздумывать, с чего начать разговор, мысли и слова полились сами собой.

— Ходил в библиотеку, — пояснил он, словно отвечая на мой взгляд, прикованный к раздутому портфелю.

Он тем временем взглянул на книгу, которую я держал в руке. Это был первый том «Жана Кристофа». Юный Жан Кристоф, герой романа, был третьим лицом, сблизившим нас.

Витаутас отвязал от велосипеда портфель, стал показывать книги, я их листал, весь охваченный радостным возбуждением — такое всегда бывает со мной, стоит взять в руки книгу. Он, как и я, был книжником: даже на переменах, если дежурные не выгоняли из класса, оставался и читал. Мне очень хотелось подглядеть, что именно он читает, а спросить я не решался. Так что сегодня важно было не просто увидеть книги, а еще и познакомиться как следует с ним самим.

— Я тоже беру книги в здешней библиотеке, — сказал я, и это обстоятельство должно было окончательно сблизить нас.

— Но оттуда почти все книги изъяли, — заметил Витаутас.

— Да, конечно... Мало чего достанешь.

— А у нас, в Юодсоде, книги сжигали в школьной котельной. Сам стрибовский[5] командир стоял и смотрел, чтобы никто не утащил да чтобы сгорело дотла. Сам-то он русский, по-нашему не умеет, вот и попросил кого-то из местных, чтобы названия переводил. — Витаутас оглянулся и шепотом произнес: — Я тут, в Джюгай, познакомился с одним человеком, у него столько книг!.. Прямо как в библиотеке. Старый инженер. Я еще не просил у него, но думаю, даст почитать...

Мы уселись — поблизости торчал еще один цоколь, — и принялись болтать о книгах. Некоторые были знакомы обоим, и мы вспоминали содержание, героев, какие-то запомнившиеся мысли, яркие сцены. Я обнаружил, что Витаутас, закончивший всего-навсего местечковую прогимназию, более начитан, чем я. Это внушало мне почтение, даже зависть.

Наш разговор напоминал два потока, которые то струятся рядом, то сливаются в единое русло, то снова текут врозь, но сходно журча. Нам уже казалось, что мы дружим давно, что мы очень похожи, что-то вроде духовных близнецов.

А солнце, хоть весенний день и долог, сползало к лесу на западной стороне небосклона. Лучи утратили яркость, стали желтей и скользили по земной поверхности, освещая все с одного бока, просачиваясь сквозь молодую, нежную травку, поблескивая на молодых, клейких листиках деревьев и кустов. Вагоны ближнего состава на путях, днем такие тусклые, сейчас казались темно-вишневыми. Солнце словно выпятило из разросшегося куста ржавый чугунный крест, которого я раньше не замечал. Можно было различить готические буквы на овальной табличке:

ERICH KRAMPF, Geb, 1890 august 13 qem. 1909 Juli 6.

— Как мало пожил этот парень, — удивился Витаутас. — Всего девятнадцать лет...

— Может, несчастье