Западный ветер - Раймондас Кашаускас

Пока я проходил по джюгайским улицам, было такое чувство, будто ярился не один ветер, а целых два или три: и с затянутого тонким ледком озера, и с железной дороги — с горьким паровозным дымом, а еще — с горы, где стоит костел. Но позади остались деревянные избушки окраины, кончилась мостовая, под ногами захрустел плотно укатанный гравий большака. Ветер задувал прямо в лицо, иногда как бы сбивался набок, то влево, то вправо в зависимости от того, как извивалась старая, многое повидавшая на своем веку дорога, которая вела то прямо на север, то на восток, а иногда как-то наискось, будто стремясь к той точке, где встречаются север с востоком. Порывы ветра были такими яростными, что отбрасывали меня назад, а от холода захватывало дух, стыли ноги. Время от времени, чтобы перевести дыхание, я останавливался на пустынной дороге, а то и оборачивался и шел спиной к ветру, пока не начинали коченеть ноги.

А в голове — как и в далекие дни детства — роились вопросы. Например, откуда он берется, этот злющий ледяной ветер? Где, в каком краю его начало? Пока я был мал, мне представлялось, будто он дует из поселка Эйгирджяй, который находился на северо-востоке, там вековые кудрявые клены осеняли костел, кладбищенский пригорок. Но и за поселком Эйгирджяй, как я установил позднее, тянулись такие же равнины, как и та, на которой жили мы, такие же усадьбы, дома. И точно такая же стена леса тянулась на севере, и такая же на востоке, и точно так же было в точке, где сходились эти части света. Летом там вставало солнце, большое, румяное, но совсем холодное, будто не солнце, а луна.

Из книжек и рассказов людей я узнал, что в той стороне находится Финляндия. В какую-то из студеных зим, писали в газетах, люди этой страны, финны, храбро сражались за свою свободу, отстаивая землю отцов. И я полюбил в мечтах этот отважный народ, которому не страшны ни льдистый ветер, ни грозный враг.

Чтобы защититься от колючего ветра и стужи, я стал думать о лете. Я заставлял себя. Думал, что в детстве было больше солнечных дней, чем нынче, а то и все оно было как один сплошной, залитый солнцем день, где зеленели поля, цвели луга, когда небосвод был ярко-голубым от края и до края или по нему тянулись, точно караваны гусей, цепочки белых облаков. Летом к нам приезжали гости из города, и на неделю-две наша жизнь полностью преображалась. Они являлись втроем: дядя Стасис, отцовский брат, его жена — мы называли ее Стасихой, да Стасисов Витукас, мой двоюродный братец. Этого Витукаса я начинал ждать уже с весны, можно сказать, все мое детство было сплошным ожиданием двоюродного братишки — городского, чисто одетого, белокурого, с его литовским — как у всех городских — правильным выговором. После их отъезда я подолгу грустил, бродил по тем местам, где мы играли, мысленно, а то и вслух продолжал наши разговоры. Через нашу деревню проходит железная дорога, и я с тоской смотрел на проносящиеся мимо вагоны: наши гости приезжали и отбывали на поезде.

И вот наступило лето, мы начали ждать, но не дождались наших гостей. Потом узнали, что их посадили в телячьи вагоны и увезли. Мы не спали несколько ночей подряд, все слушали, как идут поезда, гадали, какие из них везут людей и куда. Очень может быть, что в одном из таких поездов и провезли мимо нас дядю Стасиса, тетеньку Стасиху и их милого Витукаса. Что мы могли для них сделать — ничего. Жалели. И не только их, а всех, кого вывозили — и своих, и чужих, а бабушка, мать моего отца, громко молилась.

И в тот миг, когда я шагал по промерзшему большаку навстречу резкому северо-восточному ветру, я усомнился: все ли было так прекрасно, так ярко и тепло в моем детстве? Ведь я уже давно не беседую мысленно с другом детских игр, двоюродным братом Витукасом, с которым виделся всего раз в году. Я забыл его. И в тот студеный зимний день он лишь промелькнул в мыслях и тотчас исчез. Точно его никогда и не было.

Сейчас я мысленно вел разговоры с другим приятелем, и в эти мгновения он словно шагал рядом со мной против ветра, точно так же ежась, в овчинном тулупчике. Только на нем кожушок был не серый, как у меня, а с нашитым поверх овчины светлым сукном и белым воротником.

Он, этот приятель, появился у нас в гимназии однажды осенью, в первый день учебы, а этот первый учебный день, как часто случается, был теплым, солнечным. После торжественного начала учебного года мы разошлись по классам. Присматривались друг к другу: интересно было, как все переменились за лето. В таком возрасте, в каком мы тогда находились, мальчишки быстро превращаются в юношей, которые неожиданно сильно вытягиваются, кое у кого начинают пробиваться усы, виться волосы, грубеет голос. Кое-кто из наших уже начинал прихорашиваться, гулять с девушками.

Как обычно, все кого-то высматривали, ждали, разглядывали новеньких. В тот раз новенький был всего один. Он вошел в класс с опозданием — вместе с учителем, нашим любимым историком. Это был худенький, узколицый парнишка с чуть вьющимися волосами. Костюм на нем был из домотканого сукна, значит, деревенский. Но лицо — нежное, как у девочки, задумчивые глаза как-то не вязались с привычным представлением о мальчишке из деревни.

Учитель поздоровался, разрешил нам сесть, сам тоже сел за свой столик. Новенький стоял у двери, смущенно смотрел себе под ноги, мне стало жаль его. Может, в этот самый миг я почувствовал, что мы с ним подружимся? Учитель обвел взглядом класс, остановился на мне: я сидел один — прошлогодний сосед не явился, а больше никто не захотел со мной сидеть. Поэтому новенькому было велено сесть ко мне. Потом сделали перекличку по журналу, а у новенького спросили фамилию.

— Норвайшас Витаутас, — ответил он, вставая.

— Откуда прибыли?

— Из Юодсоде.

— Закончили прогимназию?

— Да, — почтительно ответил Норвайшас.

— Спасибо, — и учитель разрешил ему сесть.

Мне показалось, что новенький ему не понравился: из местечковых прогимназий приходили слабые ученики. Многие в скором времени отсеивались.

Этот самый первый раз, когда на Витаутаса Норвайшаса всем классом обратили внимание, был и последним разом. Впоследствии он никому не бросался в глаза, в точности как и я. Даже можно сказать, что я, как старожил в