Западный ветер - Раймондас Кашаускас

Я вышел к озеру, которое лежало рядом, прошел вдоль песчаного берега. Волны плескались у самых моих ног, местами надо было обходить лужи, какие-то мутные ручейки, по которым стекали в озеро городские нечистоты, источая гнусное зловоние.

Эти места хочется описать не потому, чтобы они были живописны и любимы народом. Нет, никто по этим тропинкам не прогуливался, кроме, пожалуй, рыбаков, которые привязывали к ракитам лодки, запирая их затем на замок, да еще иногда женщины спускались сюда постирать. Помню, как-то забрели сюда и мы с Витаутасом Норвайшасом, но всего однажды — место нам не понравилось. Но оно напоминало мне о Дануте — с ней я приходил сюда часто, здесь нас не могли видеть местные сплетники и зеваки. Достаточно малость пройти по сырому берегу, и дорожка начинает удаляться от озера, взбираясь по крутому глинистому холму, летом до звонкости сухому. Весной наши холмы рано покрываются зеленью, словно набрасывают зеленые шали, но очень скоро все выгорает на солнце, и округлые вершины белеют под голубым небом, лишенные растительности. По холмам вьются, пересекаясь и расходясь, бесчисленные тропки — по ним жители города ходят к себе на огороды, водят на выпас скотину. По этим тропинкам можно обойти весь город, разглядеть его сверху.

Это был путь, который я выбрал себе по возвращении из больницы и ходил по нему каждый день после своей неудачной встречи с краснолицей теткой — хозяйкой или родственницей Дануте. Больше я к ней не обращался, но, проходя мимо, посматривал на окна, на огородик, двор. Дануте словно находилась рядом со мной в эту печальную, тревожную осень, когда я остался в Джюгай в полном одиночестве, без близких людей. Мысленно я общался и с уехавшим Витаутасом. Беседы эти длились часами. Я мог позволить себе вести их даже вслух — никто не попадался мне навстречу, никто меня не слышал.

В те дни, как и нынче, я спрашивал себя: не сердечные ли дела развели нас с Витаутасом? Как раз в то время, когда я познакомился с Дануте, мой друг устроился на службу, перешел в вечернюю школу и там влюбился в учительницу Навалинскене. Возможно, и он вроде меня замкнулся в своей тайне, слух о которой вскорости пополз по всему городу? В какой-то книге я читал, что стоит женщине войти в жизнь мужчины, как он готов пренебречь и своими друзьями, и привычками.

Как оно было на деле, не знаю, но я лишился обоих сразу. К счастью, оба поселились в моей душе, и даже не такими, как в действительности, а какими я хотел их видеть. И я мог беседовать с ними сколько душе угодно.

В моей жизни еще не было такой печальной поры, какой оказалась минувшая осень, когда я вернулся домой из больницы. Поначалу пожил у родителей. Но вскоре почувствовал, что там я никому не нужен. Нет, никто меня не корил, куском не попрекали, не заставляли работать, а сестренка Винце заботливо ухаживала за мной. Но мне показалось, что и дом, и поля, и все исхоженные стежки-дорожки уже не те, что были. И не только оттого, что земля больше не принадлежала людям, а они себе самим: утром, как при крепостном праве, их сгонял на работу подвешенный на суку в бывшем поместье рельс. Дело было в том, что я сам уже стал другим. Я ушел из дома, ушел навсегда, мне не было здесь места. Поэтому я часто убегал отсюда — возьму краюшку хлеба, кусочек сала — и в Джюгай.

В городе меня тоже никто не ждал. Тем не менее город манил, притягивал, и я не мог без него жить. Едва лишь показывался вдалеке шпиль костела, похожий на сказочный замок, я приходил в крайнее волнение. Дальше — белое здание гимназии, оно словно ждало, приветствовало меня. А багряные закаты, которые разливались вечерами в той стороне, были так прекрасны, что невозможно было усидеть дома...

В Джюгай, как я уже сказал, никто меня не ждал. А улицы и дома, вид которых поначалу так радовал, очень скоро становились чужими, равнодушными. Я принимался бродить по тем местам, где недавно мы гуляли с Витаутасом Норвайшасом. Или с Дануте. Иногда мне казалось, что эти двое близких мне людей должны чувствовать, что я думаю о них, и даже улавливать мысли и слова. Я заходил в библиотеку на улице Кално, просматривал газеты, брал книги. Но чтение не слишком увлекало, и ноги сами несли меня к дому доктора Зенковича. Стоя перед деревянным зданием местной поликлиники, я вспоминал тот весенний день, темный рентгеновский кабинет и низкорослого, широкого в плечах врача, сообщившего мне зловещую новость. А если бы я после того к нему не заглядывал? Или — не явился бы на просвечивание в самый первый раз? Возможно, я бы и не подозревал о своей болезни, и она прошла бы сама собой.

Наконец, усталый и голодный, я забирался на кладбищенскую горку, садился на свой излюбленный камень. В эти первые осенние дни еще заметно припекало солнце, шуршала выжженная трава. Кусты с побуревшими, свернутыми в трубочку листьями уже не скрывали ржавых чугунных крестов. Я наспех поглощал принесенный из дома завтрак, раскрывал книгу, пытался читать. Но и чтение, как я уже отметил, не увлекало. Я разглядывал лежащий внизу город, окраинные холмы. Затем снова заводил разговор с двумя близкими друзьями.

Пока я сидел да мечтал, день шел на убыль, подкрадывался вечер. За вокзалом, где горбились холмы, тянулись обсаженные деревьями хутора, а за ними, как всегда, тихо догорали теплые закаты. Наступала ночь, но я не спешил в деревню: бродил в темноте по городу, а под утро стучался к своей бывшей хозяйке. Иногда являлся домой, падал на постель и по нескольку дней валялся там до полного отвращения.

Первые осенние ночи были светлыми. Они обволакивали город Джюгай, окрестности, точно некий серебристый сон. Рано всходила луна, в полночь ее диск сиял высоко, а купол неба от края и до края был усеян крупными и мелкими звездами. Лунный свет заливал спящий в тусклом свечении слабых фонарей город, и он казался таинственным, точно погруженным в пучину каких-то сверкающих пространств. Царило глухое безмолвие, точно в царстве мертвых, лишь изредка потрескивали в траве поздние кузнечики.

А мой взгляд блуждал в залитых светлым туманом