Западный ветер - Раймондас Кашаускас

— А вы с Рутой за эти годы стали нашими самыми близкими друзьями, — вымолвила Мария. — Ближе родных.

«Скажи спасибо Марии, скажи, Витаутас!» — словно расслышал я Рутин голос, но не мог и рта раскрыть.

— А вот с Даниелюсом ты так и не сблизился, — вздохнула Мария и покачала головой.

Я молчал, и мне казалось, что я чем-то виноват перед ней.

— Даниелюс мне ничего не говорил о вашей беседе на вилле, но я почувствовала, что там вы не поладили. Он ведь мало мне рассказывает, мы оба заняты каждый своим делом. Но я его насквозь вижу, как, впрочем, всякая жена — своего мужа! — Мария улыбнулась. — В общем, я это чувствовала, но спрашивать не стала. До поры до времени. А такой момент всегда наступает. Мужчины, Витаутас, существа слабые, нетерпеливые, у них бывают приступы откровенности, а иногда им охота поплакаться в жилетку, замолить какой-нибудь грешок или просто выговориться... Словом, Даниелюс мне передал ваш разговор. Я его выбранила и велела помириться с тобой.

— Да мы и не ссорились...

— Этого еще не хватало — чтобы люди, после стольких лет дружбы, ни с того ни с сего рассорились! Но я чувствую: что-то между вами стоит. Вдруг ничего серьезного. Ведь не могут все мыслить одинаково, будто роботы какие-то... Даниелюс к чему-то относится так, а ты, например, иначе. Скажем, ему Текорюс нравится; тебе — нет. Кстати, виновата во всем я одна — это ведь я велела отвезти тебя к Текорюсу. Все к нему ездят, вот и тебе надо было съездить!

Она помолчала.

— Вот так, Витаутас. Это, как говорится, твое личное дело. Но у меня какое-то предчувствие, нет, даже не предчувствие, а настоящий страх...

— Что еще за страх, Мария?

— Что у тебя может создаться превратное представление о Даниелюсе...

— Какое там еще превратное! Я же не собираюсь... — И я почувствовал, как залился краской.

А Мария покачала головой и погрозила пальцем.

— Не говори так, Витаутас, ты — писатель, почти классик, Норвайшас! Чутье у меня безошибочное, даже какие-то сверхъестественные возможности открылись, только я не пользуюсь ими, ни‑ни. Но я знаю, что вы, писатели, даже общаясь с близкими людьми, собираете материал. Даже, когда сами не чувствуете. И кто тебя знает, как ты поступишь, когда вздумаешь написать про нас. Не с потолка же будешь брать ты своих героев, а из нашей среды, из тех, кто тебя любит, заботится о тебе. О собственном прошлом ты боишься писать, тебе неприятно даже вспоминать о нем, потому что там, в прошлом, осталась и доля твоей вины. Но когда пробьет час... Ведь всему свое время, правда, Витаутас?

Она посмотрела мне прямо в глаза и, словно желая еще о чем-то напомнить, глянула на раскиданные по столу бумаги. Я вздрогнул: вдруг почудилось, что передо мной не Мария, а ее муженек Даниелюс — точно так он сидел передо мной прошлой осенью в «люксе» виллы. И говорил что-то в этом роде, только другими словами. В сорочке и подтяжках, с лицом взрослого младенца, встрепанными волосами, он сидел, подвернув одну ногу и поигрывая складным ножиком.

И еще я вспомнил, что наутро я описал некий яркий, запомнившийся мне образ. Дело в том, что я стараюсь не полагаться на свою память и всякие события, мысли, лица стараюсь зафиксировать — заношу в книжечку или просто чиркаю что-то на листке бумаги. Только бы не пропало. И сейчас я опасливо посмотрел на свой стол, а Мария перехватила мой взгляд.

Она повернулась спиной к прямоугольнику окна, лицо слилось с сумраком комнаты. Вполголоса, точно какая-нибудь ворожея, Мария заговорила:

— Да, Урбонас служит, он, как ты выражаешься, чинуша. И он правда такой — что скажут, то и сделает. Он по-другому не умеет. Но всегда, во все времена существовали на свете люди, которые делают все как положено. На них держится любой порядок. Такие люди должны не знать сомнений, а если и усомнятся в чем-то, то обязаны глубоко спрятать свои сомнения и скрывать их ради общего дела. А когда долго скрываешь, подавляешь свои сомнения, они, глядишь, и улетучиваются, и человеческий мозг становится гладким и простым, порождая одни лишь гладкие, четкие мысли, а мысли облекаются в красивые, звучные слова. Он и не способен на большее — только выслушивать мнение вышестоящих лиц и передавать его дальше, спускать подчиненным. Ты небось воображаешь, что он невесть что может — возьмет да сровняет с землей твои любезные холмы. А то как же, сровняет, но только, если прикажут. Сам же он и пальчиком не шевельнет. Вот и нечего осуждать его за то, в чем он не волен. Человек близкий должен бы понять, что в этом — целая драма, особенно потому, что Урбонас и сам того не сознает. А это — самое печальное...

— Зачем же брать на себя такую роль? — возразил я.

— Тут, наверное, виновата опять же я. Вытащила его из деревни, пригнала в город, одела, обула и по сей день опекаю как маленького. Берегу, чтобы не сделал какой-нибудь опрометчивый шаг, чтобы не навлек какой-нибудь беды на всех нас, в том числе и на вас с Рутой, наших близких друзей. Если поискать сравнений в твоей сфере, то Даниелюс — это книга, а я — автор. А если Урбонас, как ты предлагаешь, откажется от такой роли, на его место сразу сядет кто-нибудь другой, и этот другой не будет якшаться с тобой и с Рутой. А ты представляешь, что это значит? Вот ты, Витаутас, как человек умный, как свой человек, задумайся над этим. И если в твоей голове зародилась какая-то мысль, какой-то замысел, ты знай...

Ее голос зазвучал громче, в нем зазвучали какие-то грозные нотки. Так вот она небось «руководит» на работе, подумал я. Очевидно, она поняла по моему лицу, что пересолила, поэтому улыбнулась и снова понизила голос.

— Мы же близкие друзья, — продолжала Мария почти ласково. — Никогда не выясняли отношений, правда? Всегда испытывали обоюдную симпатию. Урбонас иногда подтрунивает: этот твой Норвайшас, — вот как он о тебе говорит. Можно бог знает что подумать, — кокетливо дополнила она, как будто давая понять, что курьезное курортное приключение было не с ней, а неизвестно с кем, да и вообще неизвестно, было ли. — Можешь не