Западный ветер - Раймондас Кашаускас

ее ждала машина — не такси, просто легковушка. Чья-то сильная рука крепко хлопнула дверцей — эхо прокатилось по всему двору. Машина тронулась, и осветились окна. Мы разглядели, что легковушка была набита битком. Автомобиль вырулил за ворота.

ЛИШЬ ТОГДА, когда из домика вышла женщина в натянутом по самые брови платке, когда приблизилась к колодцу и, медленно вращая ворот, стала поднимать воду, при этом подозрительно глядя на «Жигули», Витаутас опамятовался. Слишком долго стоял он, разглядывая этот домик, будто это и есть его родная изба, — обитателей разобрало любопытство, а то и страх. А правда, интересно: о чем думает эта женщина, не спуская глаз с автомобиля?

«Не бойся, мамаша, — улыбнулся Витаутас. — Я добрый путник, из тех, что приносят удачу. А стою так долго оттого, что не могу наглядеться на твой дом, которого нынче, в этом году, еще не видел. Я рад, что он еще стоит, что в нем живут люди, что во дворе не заглохли тропинки. Будьте же здоровы и счастливы! Ваш дом стоит на опушке, в точности как и мой, и мне кажется, что это он и есть... Здравствуй, мамаша, и прощай!»

Он помахал рукой и двинулся к машине. Но хозяйка избушки не сводила с автомобиля глаз, пока тот не нырнул в лес.

II

«ТЫ УЖЕ В ДЖЮГАЙ? — из телефонной трубки радостно рвался на волю Рутин оживленный голосок. Она бывает в духе, когда что-то очень уж удается. — Говоришь, погода хорошая? И у нас хорошая, за окном солнышко; кажется, весна начинается. Ты знаешь, Витаутас... — она медлит, не может так вот, сразу, выложить новость. — Мы с Марией собираемся в больницу, навестить Даниелюса... (в кабинете она одна, иначе не отважилась бы назвать Урбонаса по имени; дружбу с Урбонасами Рута таит от сотрудников из скромности). — Я звонила тебе домой, но Андрюс говорит, ты уже уехал. В общем, после нашего разговора звонила Мария. Ты же знаешь, какая она скрытная, как умеет держаться. Но сегодня она, кажется, очень хотела поделиться доброй вестью, вот и позвонила сама. К счастью, моей соседки сегодня нет, я одна в кабинете.. Ты знаешь, Витаутас, что она сказала? — Рута, видимо, хотела ошарашить меня. — У Даниелюса все хорошо! Нет, я не про здоровье, но... Ты же помнишь, какие шли разговоры, когда он лег в больницу? Мы и не верили, а оказывается, не просто так! В общем, ты сам знаешь! И Мария дала мне понять, что там, наверху, за него вступились, ну, отстояли, и все будет как было... Что́ там ему грозило да кто отстоял, этого мы, наверное, никогда не узнаем. Но не в том суть. Главное, что говорила Мария: ему рыли яму, но кто рыл, тот сам и угодил... И еще она сказала: спешу вам с Витаутасом сообщить, потому что вы наши лучшие друзья. И сразу перевела на другое, стала спрашивать, как ты. Закончил ли детектив? Начал что-нибудь новое? Говорит, чтобы ты писал тот роман, о котором вроде бы она с тобой говорила, собирается она тебя поприжать... Я уже сбегала за цветами, скоро поедем, представляешь, позвонил бы ты попозже и не застал бы. Ах, я так рада, Витаутас, ты только подумай... Все так хорошо сложилось, и теперь все будет как всегда... Нет, ты не представляешь!» Он-то представляет. Хотел было сказать, но где уж там, ее не перебьешь. И Витаутас знай сует в щель монеты, в надежде, что Рута иссякнет и даст ему молвить словечко. У, как напирают слова, какие-то резкие, колкие, как хочется прекратить этот наивный лепет. И в тот же миг он улавливает спертый воздух кабины, оставленный множеством говоривших до него людей, а за широкой стеклянной дверью почты белеет залитая солнцем улица, ходят люди, мельтешат машины, на противоположной стороне блестят окна трикотажной фабрики. И он не в силах прервать этот радостный гимн в сей светлый миг весны, когда и здесь, в Джюгай, и там, в Вильнюсе, все так же, как было.

Его оплаченное время истекло, монеты кончились. Позабыв об этом, он растерянно сжимает в руке трубку с тяжелым витым шнуром. Кто-то ждет своей очереди звонить. Витаутас выходит на улицу, садится в машину и долго сидит, не соображая, куда же ехать. В ушах отдается восторженная Рутина болтовня, он смотрит на здание почты, будто сомневаясь, действительно ли был этот разговор? Крикнуть бы ей, а то и самому себе или своему противному двойнику, который явно маячит где-то неподалеку: ведь это страшно, господи, как это жутко, что все останется по-прежнему, все будет как было, ничего не произойдет!

Ну, конечно же, он тут как тут!

«Интересно, очень интересно, Норвайшас! чего же ты желал Даниелюсу Урбонасу? Чтобы его стерли в порошок, смешали с грязью? А может... чтобы он в самом деле помер, а? Чтобы он покинул больничное здание не на своих ногах, сдав казенную пижаму, нарядившись в костюм и туфли на толстых каблуках, галантно распростившись с чутким персоналом, одарив всех цветами и царственными улыбками, но чтобы отправился в краснокирпичную пристройку, обсаженную серебристыми елочками? И чтобы уехал не на управленческой машине, а на старомодном автобусе с черной полосой? Вот чего, стало быть, желаешь ты, Норвайшас, своему лучшему другу, себе самому? Ведь ни тебе, ни им нет иной жизни, а все должно быть именно так, как было...»

Он зажмуривается, встряхивает головой, будто желая отогнать назойливые, непрошеные слова, а те знай лезут да лезут, сверлят да сверлят его мозг.

НА ИСХОДЕ ЗИМЫ, сидя за столом и сотворяя немудрящую криминальную историю, я вдруг почувствовал: что-то произойдет. То ли раздастся звонок в дверь и явится какой-то гость или почтальон, то ли затрезвонит телефон. Я перестал писать и замер, держа руку на весу. Отчетливо слышал, как стучит сердце.

А что, если меня просто томило ощущение уходящей зимы и близкого прихода весны? В пространстве между трех бетонных гигантов синело небо, вдаль простирались зеленые массивы сосен, в комнату заглядывало солнце, его лучи дрожали на столе, мягко согревая руки. За окном чирикали воробьи, на плоской крыше соседнего дома призывно ворковали голуби, растопырив крылья и гоняясь за самками. В такой день не один зажатый в бетонной коробке горожанин принимается грезить о зеленом лете, об убегающем вдаль шоссе, по которому мчатся на бешеной скорости нарядные легковушки, да все туда, туда — к величайшему источнику радости, к которому