Западный ветер - Раймондас Кашаускас

«Здесь я родился и вырос, здесь научился узнавать буквы, и вот снова сижу, слушаю, как шумит старая ель, и мне хорошо — словно на кладбище, где царит полный покой, где можно сидеть сколько угодно, разговаривать с самим собой, с душами ушедших людей».

— Так как, соберешься сюда? — спросил Антанас и посмотрел на часы у себя на руке.

Я лишь жалостно улыбнулся.

— Никто не хочет больше жить там, где родился, вырос, — рассуждал Антанас. — Ссыльные и те вернутся из Сибири, заполучат свою усадьбу и сразу продают, а сами бог знает куда уезжают. Я один остаюсь ковыряться в земле. Мне-то всюду один черт: министром никто не поставит... А мне и не надо. Ну, что, Норвайшас, поехали?

Мы вышли во двор, я взглянул на старый клен у пруда — там темнело аистиное гнездо.

— Живет? — спросил я у хозяйки.

— Живет себе! — сердито ответил за нее Антанас. — Уж как мы старались, подманивали, а колесо на крыше сарая так и стоит пустое... Как-то прилетел один, осмотрелся, снялся и больше не залетал.

И Антанас раздраженно сплюнул.

«Ишь ты, — подумал я об аисте, который уже должен был занять гнездо. — Домосед...»

А в тот раз, когда дед Пиктужис спросил, отчего я не живу в своем доме, Вида, как ни была мала, а все же сообразила, что разговор обидный. Она тянула меня куда-то, я шел за ней и слышал, как старик ворчал:

— В своем, стало быть, доме не желает! А чужих-то всюду полно: в магазине продавщицы незнакомые, в конторе — какие-то приезжие барыньки, в мастерских — парни какие-то чужие, кто их знает... Йонутиса малец из армии пришел, а сам уже не Йонутис, а Иванов — женку себе в России нашел, та и заставь фамилию поменять. А тут — корреспондентом приехал, тоже вроде не свой. Наврет в газете, всех осрамит. Они же ни одного словечка правды не напишут, шут их знает...

«Давно я никакой не корреспондент, — мысленно возражал я Пиктужису. — Да и самих корреспондентов не всегда можно винить: стиснешь зубы или назло себе строчишь, как повелит редактор, какой-нибудь Гвильдис. Сами же редакторы пером не водят, зато других поучают, правят. Но и они действуют по указке, и над ними есть начальство. Газетчики пишут, пока не исписываются, потому как бесстыдная ложь человека опустошает, и он выдыхается. На место старых приходят новые, помоложе, и все начинается по новой. Слава богу, я хоть ноги унес. А нынче для смеха называю себя служащим министерства».

В тот вечер я словно прозрел и заметил, что Вида уже не та малютка, которую так приятно брать за мягкую, слабую ручонку. Быстро же промелькнули годы, пока я, раздираемый сомнениями, писал свой роман. Кто совсем недавно казался ребенком, тот вымахал в парня, мы же, взрослые, приблизились к старости. И что мы сделали, чего добились? Ничегошеньки. Кидались от мечты к мечте, от одного лозунга, который вдруг оказывался фальшивым, к другому. А дети выросли и стали выглядывать из окон родимой избы, норовя как можно скорей вырваться на волю. И последний раз в тот вечер Вида взглянула на меня глазами маленькой девочки, но тотчас устыдилась, возможно, пожалела, что так спешила проводить, навсегда исчез по-детски бесхитростный блеск ее глаз.

— Чем займешься после школы, а, Вида? — спросил я.

— Я заканчивать не буду. Осенью уеду, пойду в торговку, на продавщицу учиться.

Потому она и глядела в окно на запад, туда, где лежал город-порт. Имя его с древней поры окутано самыми причудливыми жемайтийскими преданиями. Людей всегда так тянуло в эти края. Но не багряные полосы заката, не дивные сказания будоражили Видины мысли. Может, она видела себя стоящей за прилавком? Как те продавщицы, которых она видела в Юодсоде, в Джюгай, да и в самой Клайпеде — в белом халате, белой наколке, кружевной диадеме, перед весами, на которые она кладет то колбасу, то сыр, то достает с полки мешочек с крупой, то наклоняется за коробкой с обувью, трогает всякие хозяйственные железяки. Эти девушки удивительно ловко считали, едва касаясь костяшек счетов. Правда, в училище математика у Виды шла туго, но продавщицы считать умеют, счет этот особый, и научиться ему не так уж трудно. А научишься — будешь полновластной хозяйкой всех этих благ, расставленных по полкам и раздражающих обоняние.

— А вы у нас роман писали? — спросила она.

В глазах у нее не было и тени того почтения, с которым она прежде относилась к моим занятиям. Я уже не был таинственным гостем, наезжающим из города, привозящим гостинцы. Это было любопытство взрослой девицы, отлично знающей что к чему. Бывала она и в Вильнюсе, знала, как нам живется, какая мизерная служба у меня и у Руты, как ничтожно мало мы зарабатываем, куда меньше, чем девушки за прилавком. Думаю, она не погнушалась и порыться в моих бумагах.

— Ну да, — смущенно признался я.

Вида оказалась первым чужим человеком, который узнал о моей тайной работе. И вдруг я спохватился: если мой роман окажется никуда не годным — ведь могло такое случиться, неверие в свои способности сопутствовало мне с той самой ночи, когда я сел перед чистым листом бумаги, — то уж в ее глазах я буду выглядеть законченным неудачником.

— А дед все говорил батьке: понапишут эти корреспонденты всякого вранья, стыдно будет людям на глаза показаться. Так и говорил: от них в газеты всякие сплетни попадают.

— Зря он опасался, — возразил я. — Ведь я не пишу в газеты.

— А дед говорит, что писали, — не уступала Вида.

«Чего доброго, она слышала и о моей истории с Навалинскасами, — мелькнуло подозрение. — Ведь слухи вовсю гуляли по Юодсоде».

— Так то раньше, — вздохнул я. — В молодости.

— А когда ваш роман можно будет прочитать?

— Вот уж не знаю. И даже не знаю, будет ли он напечатан. Я ведь не знаменитость. По правде говоря, даже и не писатель... Настоящие писатели — те, чьи книги читают и через сто лет. Такие, как Валанчюс, Жемайте, Билюнас. Я же не такой... Я — никто, — развел я руками.

В Видиных глазах я увидел и жалость, и укор. Кто же сам скажет о себе такое — никто! Ведь даже в малюсенькой Юодсоде все кем-нибудь да являются,