Западный ветер - Раймондас Кашаускас

Это была игра военной поры: меня ждал расстрел. Так расправлялись друг с другом взрослые. Анцис подтолкнул меня, и я побрел по шоссе, не считая шагов, ничего не видя сквозь слезы. Когда я стал перед ямой с какой-то грязной водой, в меня полетели камни. Они падали в воду, разбрызгивая мутную жижу. Мальчишки хохотали, свистели, и я слышал, как они подзуживали друг дружку: «Эй, ты, целься получше! Ребята, по Первому — пли!..»

Лицо было в грязи, фанерный сундучок с книгами заляпан, одежда промокла насквозь. Я кинулся наутек. Камни летели вдогонку, один задел так больно, что потемнело в глазах. Я перескочил через канаву, бросился бежать не разбирая дороги, и мчался до тех пор, пока преследователи не отстали.

Я умылся водой из болота, сел на кочку, поставил рядом сундучок с книжками. Ребята ушли, не слышно было их звонких, беззаботных голосов. По-прежнему светило солнце, заливались жаворонки, кричали чибисы, журчала вода в канаве, сбегая в реку. Вдали, за деревьями, виднелось так хорошо знакомое местечко Юодсоде, белел храм моего детства — школа. И все вдруг сделалось неузнаваемым, чужим, все дышало холодной неприязнью, все отталкивало.

Я открыл сундучок, который смастерил мне отец, уверенный, что я выучусь, выйду в люди, не буду как все. Взял книжку, полистал — страницы перебирал прохладный весенний ветер. Я разглядывал портреты литовских классиков, писателей, просветителей. Они словно утешали, успокаивали меня: «Будь как мы! Ведь и мы немало выстрадали, мы жертвовали ради своих, а те не поняли нас. Мы в молодые годы умирали от чахотки. Существует в жизни цель, для которой нужен ты, Витаутас Норвайшас, и мечты твои сбудутся, вот увидишь. Иди уверенно по своему пути, понадобится — страдай, и все сбудется!»

Я посмотрел вдаль: за горами, там, где на горизонте темнели леса, находился тот мир, которому я был нужен. Нет, он еще нужен был и мне самому — и в тот миг, и всегда.

Так лишился я обожаемого и единственного друга своей детской поры. Мы и помириться не успели: сдали экзамены и разбрелись кто куда.

А меня постиг еще один удар, даже похлестче первого: перед самыми экзаменами вывезли нашу учительницу, а с нею и принцессу моих детских грез — девочку с большими глазами и толстыми косами.

КОГДА позвонили в дверь, я мог об заклад побиться, что это она, Вида, и меня охватило смутное беспокойство. Осторожно посмотрел в дверной глазок: так и есть. Одета, как и в прошлый раз (тогда была осень, сейчас весна): джинсы, куцая, заношенная куртка, скособоченные сапожки. Глядела она не на нашу дверь, а в сторону лифта, будто ждала, что оттуда кто-то выйдет. Подумал: не открою, но устыдился.

— А, это ты, Вида! — Я изобразил удивление, даже радость. — Давно не была. Заходи.

Она что-то пробурчала — возможно, поздоровалась, и бочком скользнула в комнату, однако сейчас, в отличие от прошлого раза, не стала разуваться. Я предложил ей сесть. Пробовал заговорить, расспрашивал, где работает да как живет, как дела дома, но девушка отвечала нехотя и односложно, иногда что-то невразумительно бурчала. Как и в прошлый раз, мне стало неудобно выпытывать у нее сведения, которые к тому же меня и не интересовали, и я умолк. А она сидела спокойно, даже величественно, скрывая какую-то вполне четкую цель, угадать которую я не мог. Так у должника сидит кредитор, явившийся за долгом — молчит, но всем своим видом дает понять, что дольше ждать не намерен.

Иногда она, как и в тот раз, прислушивалась к тому, что делалось у нас дома, на лестнице, за окном. Вошла Рута. Она нисколько не удивилась гостье.

— Вида, выпьешь с нами кофе? — спросила моя жена.

Та равнодушно кивнула.

Рута принесла кофе, вазочку с домашним печеньем и дружески попеняла:

— Никогда не заходишь... А Витаутас любит, когда навещают земляки. Всякий, кто родом из ваших мест, ему вроде родни...

Вида молча помешивала в чашке. Рука у нее была с налетом грязи, ногти с облупившимся лаком, нечистые. Отпив кофе, она открыла сумку и вынула несколько серебряных ложечек, положила на стол.

— Может, надо? Тут один продает. Он недорого спросит...

Рута наклонилась, разглядела ложечки, их было шесть, однако в руки не взяла. «Фамильное серебро, — подумалось мне. — Наследство от родителей, от бабушек-дедушек... Хранилось с дорогими сервизами, вынималось по торжественным дням... в особых случаях... Даю голову на отсечение, что в их руки, — тут я задумался о незнакомых мне приятелях Виды, — попало неправедным путем...»

— Нет, нам не нужно, — проговорил я скороговоркой и даже сделал протестующий жест рукой — Рута удивленно посмотрела на меня, а гостья криво улыбнулась. — У нас есть. Рута, у нас ведь есть серебряные ложечки, от твоих родителей...

Ложечки лежали на столике, и мне хотелось, чтобы гостья поскорее их убрала. Но Вида не спешила, и мне стало жутко — вдруг оставит?

— Честное слово, Видочка, нам не нужно! — уверял я. — Ты предложи в комиссионке или еще кому-нибудь...

— Правда, мы не купим, — подтвердила Рута, которая, видимо, тоже заподозрила неладное, а то и просто почувствовала, что я раздражен.

Но где ей было угадать, какие мысли зароились в это время в моей голове. Впрочем, так ли это было неожиданно? Я ведь уже давно был профессиональным писателем, и любое событие мог воспринимать под особым углом. Быть может, мой извечный спутник, мое второе я, в этот миг подкрался и шепнул: «Серебряные ложечки»... Насчет названия можно еще и поспорить, но тема, тема ясна: деревенская девушка попадает в банду... воры, грабители... Краденые ложечки приносит известному писателю, поскольку наивно полагает, что писатели — народ богатый... А писатель узнает — серебро старинное, он видел его у своих знакомых... Эти знакомые — вдруг Урбонасы? Остается смотать интригу, ну, да еще — превозмочь стыд, поскольку авторы приключенческих книжек у нас не в почете...

Пока я прислушивался к воркотне внутреннего голоса, Вида собрала ложечки, положила их в сумку, встала и, ничего больше не говоря, направилась к выходу. Вскинула сумку на плечо — сумка была вытертая, почти бесцветная, — и, не глядя в глаза, простилась. Я поспешил запереть дверь. Смотрел в глазок, как она вызывала лифт, как сомкнулись створки, потом слышал, как громоздкий ящик, гудя, поехал вниз. Мы с Рутой облегченно вздохнули. К ложечкам мы не притронулись, наши руки оставались чистыми.

Мы подошли к окну: Вида вышла во двор. Там