Западный ветер - Раймондас Кашаускас

началом новой, долгожданной жизни. Она доставит радость и детям, и нам с Рутой. Нас будет ожидать светлый вагон, а в нем радостно возбужденные люди, с которыми можно поболтать, что-то даже разузнать. Эти мгновения, с их беззаботностью и радостной суетой, казались воздаянием за целый год маеты в тесном сыром помещении, где каплет с потолка, а в щели задувает ветер, где зимой ничуть не теплее, чем на улице. И можно было подумать в такие минуты, что человеку необязательно иметь жилище, если можно постоянно разъезжать хотя бы и вокруг света.

Нет, о кругосветных путешествиях нечего было и мечтать, но этот поезд уносил нас тоже неблизко: из все еще чужого Вильнюса в родные края центральной Литвы. Там мы сходили на посыпанную щебенкой площадку, где нас поджидали соскучившиеся старики. Болтая с ними, пересекали мы заросший сорной травой пустырь, выходили к самой широкой, а возможно, и единственной настоящей улице городка. Из-за деревьев выглядывал небольшой выкрашенный светло-бурой краской домик. Вот и окно отведенной нам комнаты — выходит на ту сторону, где станция.

Этот домик был для меня лишь первой частью странствия. Отдохнув и отвыкнув от суеты, я принимался ждать следующего мига — когда, уложив чемоданчик, отправлюсь дальше.

После выхода моего романа «Под небом Юодсоде» кто-то из критиков писал примерно следующее: родная почва, люди родного края вдохновили автора и наделили его той силой, которая ощущается на страницах романа. Однако не «зов родины», который мне приписывал критик, гнал меня прочь из опрятного, чистого, праведного дома тестя. Гнало меня благоговейное отношение старичков ко мне, вернее, к моей работе, за которую я принимался, оставаясь в одиночестве, ночами. Однако малейшее мое шевеление не оставалось незамеченным и в глазах всех присутствующих обретало великую значимость.

Особенно почитал меня тесть, и это его внимание безумно тяготило меня. Я-то знал, что в свое время он и сам, так сказать, обмакивал перо в чернильницу. А люди, которые пытались писать, преображаются двояким путем: одни проникаются священным трепетом к печатному слову и любому пишущему, другие же, наоборот, вырабатывают в себе скептическое отношение к всякой писанине и признают (либо делают вид, что признают) лишь самых великих гениев, становясь напыщенными снобами и даже опасными для литературы людьми. Хотя тесть мой относился к первой категории, участь моя от того не становилась легче. Я чувствовал себя жуликом, который пользуется доверием простодушных и честных людей, поэтому старался ускользать из поля зрения обожающего меня тестя. Порой, однако, я сам (или мой двойник?) говорил себе: «Было время, судьба подсунула тебе одних опекунов, теперь появились другие. Только эти не столь сильны».

В тот вечер, ранней весной, когда я в последний раз сидел у Пиктужиса в доме, роман уже был закончен, так сказать, поставлена точка. Последняя. Я не знал еще, какая участь ему предстоит, но, как мне казалось впоследствии, чувствовал, что судьба окажется к нему благосклонной. И в этот миг я ощутил печаль оттого, что мечта сбывается, и придется распроститься с «тюрьмой», которую я сам же для себя создал и к которой привык, как пес к цепи. Меня охватило предчувствие, какое, видимо, охватывает всякого борца, когда он замечает, что борьба не была напрасной, что она завершится победой. А кто не знает, что самым волнующим мгновением поединка является тот, когда чувствуешь, как твой противник выдыхается, как он начинает пятиться, отступать, а тебе пора собрать все силы и нанести решающий удар.

И вот это смутное чувство близкой победы вместе с грустью неизбежного расставания тихо обволакивало мою душу. Хотелось проститься с Пиктужисами, а их не было. Правда, на своей половине полеживал заболевший старик Пиктужис, отец Антанаса, а невестка трудилась во дворе, волокла из буртов в сарай тяжелые корзины с картошкой. Не вернулся из Юодсоде Антанас, мой дружок детской поры, это с ним бывало, иногда не приходил ночевать. Что ни день Антанас выпивал, как только оставлял трактор на площадке; поговаривали, будто он ночевал у какой-то беспутной бабенки. Никто, однако, этим его не корил, дома все было по-прежнему, каждый безмолвно влачил свое ярмо. Возможно, никто, кроме меня, и не чувствовал этого мрачного, угрюмого духа, царившего под кровлей дома Пиктужисов. По ночам, когда за стеной кашлял и сдавленно хрипел старик, в прошлом рачительный и благополучный хозяин, мне казалось, что где-то неподалеку, тихо, стиснув зубы, ходит-бродит неизбывное горе. И я чувствовал себя виноватым, так как не мог ничем помочь.

В тот вечер истекали последние мгновения моего пребывания под этим кровом. Скоро я встану, надену старое пальто, возьму чемоданчик и попрощаюсь с Оной Пиктужене. И по грязной тропинке, мимо замерзшего, багрового под закатным небом пруда потопаю к шоссе. Шевельнется: не зашел к старику, но я тут же вспомню, что с детства побаивался его. Когда-то он злобно высмеял меня в бытность мою корреспондентом, да и сейчас считал дармоедом, засевшим в доме. На шоссе еще раз оглянусь на жизнь Пиктужисов, и студеная тоска, застывшая в окнах избы, пронзит сердце в последний раз, и я ускоренным шагом двинусь в городок.

Усадьба Пиктужиса стояла на бывшей земле юодсодского войта. Строения были доставлены из-за леса, как только на войтовом участке начали строить новый поселок, который так и остался недостроенным, — хозяйство присоединили к Юодсоде, и все стали драпать в Джюгай или в большие города. Старик понемногу слабел, и все кругом начало приходить в упадок, все было недоделано, с изъяном, точно в доме вовсе не было хозяина. Торчал залитый фундамент под веранду, а самой веранды не было, никто и не собирался ее строить. Чердачный этаж не закончен, окошки забиты жестью, кусками фанеры, протекала недоделанная крыша. Стены, некогда обшитые толем, облупились, черные лоскутья, с которых сошла смола, болтались на ветру, точно старые лохмотья. А через дорогу, на войтовой земле, догнивала просторная изба, чахли деревья, ветшали постройки, на холме угрюмо стояли каменные амбары, свинарники, холодный бетонный дом для свинарей.

Пока я сидел у окна, послышались торопливые шаги: кто-то пробежал мимо окон, хлопнула дверь в сенях. В комнату вбежала Вида — разгоряченная, красная. Увидев меня, смутилась, даже словно устыдилась, и глаза ее, только что горевшие радостным возбуждением, потускнели. Она прошла мимо меня, словно желая показать, что вовсе не ради меня спешила, принялась рыться в шкафу. Будто невзначай стрельнула глазами в сторону чемоданчика и спросила:

— Уезжаете?

— Да, Видушка, — ответил я и вздохнул невольно.

Она озабоченно, по-взрослому,