Западный ветер - Раймондас Кашаускас

И вдруг почувствовал: кто-то стал за спиной. Боялся оглянуться. Но детские пальчонки ухватили за уголок листа, потянули бумагу со стола, комкая исписанную страницу.

— Вида, не трогай мою работу, — сказал я, отнимая страницу.

Но рука была не детская, а вполне женская, с перстеньком на указательном пальце, с облупленным лаком на ногтях.

— Вида! — сердито крикнул я.

На круглом лице, где сверкали оскаленные белые зубы, смеялись злые глаза.

— А чего ты про меня пишешь? — запальчиво сказала она.

Я постарался хранить спокойствие, даже улыбнулся.

— Это я сочиняю приключенческий роман, — пояснил я. — Вовсе не про тебя.

— Сам сочиняешь! — усмехнулась девушка, которую впору назвать бессовестной девахой; а зубы ее белели в сумраке так недобро, что мне стало страшновато. — Ври на здоровье — все же знают, что про меня!

— Нет, Вида, я все выдумал сам, — замотал я головой.

— Ага, про меня тебе в самый раз писать, — рассуждала она. — Я перед всеми виноватая, я сидела, тебе и отвечать не придется. А чего ты про других не пишешь? Обидеть боишься?

Я был настолько обескуражен, что не знал, как ей объяснить, что делать. Мне показалось, что там, за стенкой, прислушивались к нашему спору. И я тихо взмолился:

— Видушка, поговорим в другой раз, ладно? Сейчас мне некогда. Ты мне мешаешь. Ну, будь добренька.

— Стало быть, меня, дочку свою, выгоняешь? — потешалась она.

— Вида, ведь ты не моя дочка, а Пиктужиса Антанаса, друга моего, — простонал я, охваченный отчаянием. — Нет у меня никакой дочки, у меня двое пацанов. Когда я приезжал к твоим родителям, ты уже была не такой уж маленькой, могла бы запомнить.

Она молчала, сверля меня презрительным взглядом. А я так размышлял не только наяву, но и во сне (я соображал, что это сон): чем бесстыднее ложь, тем труднее ее опровергнуть. И я заплакал.

— Ох, Вида, пожалей ты меня. Знаю, тебе не повезло, и родители твои за тебя переживают, детка, но не сваливай на меня свои беды. Я-то уж давно отсек от себя лишние заботы, горести, они мешают мне работать, радоваться жизни, солнцу, красивым местам... Не хочу! Я уже не молод, я знаю, что никому в жизни не сделал ничего плохого, ни от кого не жду мести, потому имею право и порадоваться... Я сам могу выбрать себе образ жизни и поступить как мне хочется, и я никому не мешаю делать то же самое. Ты пойми, Вида! Ты дочь моего друга детства, совсем своя, я и любил тебя как свою, когда ты была маленькой... Помочь тебе я не могу, а вторгаться в мою жизнь не позволю никому! — И я погрозил ей.

Слезы навернулись на глаза, но в груди полегчало. Насмешливое, нагловатое девичье лицо исчезло словно в тумане. Я уже проснулся, возможно, говорил вслух, плакал взаправду. Но противный ком сдавил горло и не пропал, даже когда я окончательно проснулся, когда взглянул на светящиеся в темноте зеленоватые стрелки часов.

Как обычно в предчувствии бессонницы, я встал, вышел из спальни. Постоял, прислушался у двери детской, где спал Андрюс, и, сторонясь притаившихся во мраке предметов, прокрался в кабинет. Зажег настольную лампу. Включил транзистор: Варшава, «Muzyka noca», что-то знакомое, красивое, возвышенное. Моцарт? На полках темнели книги, из сумрака загадочно глядела Джоконда. Я стал перед окном: светлая, мирная, безветренная ночь. Зима выдалась мягкая, неприметная. Я видел свет в нескольких окнах на противоположной стороне двора. Дальше, отражая бледное зарево города, высились три башни-монолитки. И в них теплились окна — словно огоньки маяков. Смутно вздымался черный массив соснового бора, над которым переливалась крупная одинокая звезда. Нет, не любимая мной Венера, а какая-то другая, яркая и белая. А сон все не выходил из головы. И вдруг подумалось: а нельзя ли — если не вырезать, то хотя бы заморозить ту частицу мозга, в которой засел этот и еще другие неприятные сны, недобрые предчувствия?

И не в шутку, а совершенно серьезно я спросил об этом врача.

На мгновение замерла его рука, выписывающая рецепт снотворного, доктор с любопытством взглянул мне в глаза. Я высказался, что лучше, мол, скальпель хирурга, чем эта отрава, которую он мне прописывает: тут лишь ненадолго притупляется кошмарное чувство, источник коего в мозгу. И рассуждал я вполне серьезно: да я бы сам принес себя в жертву науке — только бы удалили эту частичку, без которой жить станет легче. Я был готов проштудировать всю доступную литературу, опросить множество страждущих, мятущихся людей — вдруг кто-нибудь да одобрит мою идею. Выгода была бы всему обществу: бодрый человек, энергичный и доброжелательный, куда полезнее страдальца и нытика. «То есть вы не только как человек, но и как художник, хотели бы этого?» — спросил доктор и хитровато прищурился. «Конечно!» — воскликнул я. «А что, если с удалением этого, как вам кажется, очага кошмаров и мучений, исчезнут и очаги радости, надежды, света? Ведь если уничтожить всю сущую во Вселенной тьму, то не останется и ее противоположности — света. И вдруг душа человеческая, утратив ощущение тьмы, станет нечувствительна к свету? Тогда вы исцелитесь от всего!» — заключил он, подписал рецепт, на котором стояла печать — без печати нынче никаких лекарств не давали, ибо с угрожающей быстротой росло число граждан, которым хотелось жить исключительно светлыми и приятными впечатлениями, ради которых они жертвовали самими собой. «Вот, — сказал он, подавая рецепт. — Вот и все, что мы можем предложить вам на сегодняшний день. А мир следует устраивать так, чтобы нам, докторам, не приходилось вгрызаться людям в мозг и удалять оттуда всякие неприятные частицы!»

Я обернулся, посмотрел на свой стол, озаренный уютным, теплым кругом света. Заметил папку, на которой было выведено: «СЕРЕБРЯНЫЕ ЛОЖЕЧКИ». Детективная повесть (роман?)». И снова вспомнился сон.

Из транзистора доносилась звучная песня ансамбля «АББА».

Я НЕ УЗНАЛ ЕЕ, когда открыл дверь и увидел на лестнице. Это была невысокая, но крепко сбитая ширококостная девица: квадратные плечи, крутые бедра, коротковатое тулово. Широкое лицо несвежее, будто отмечено какой-то недоброй печатью, губы жирно намазаны. Толстоватые бедра обтянуты потертыми джинсами, сильно поношенная синтетическая куртка. Ошиблась дверью? Да нет же, серые нагловатые глаза определенно выражали уверенность, что особа попала