Западный ветер - Раймондас Кашаускас

— Вида, — словно отвечая на мой растерянный взгляд, произнесла гостья. — Пиктужайте.

— А-а, Вида... Входи, — кивнул я, не в силах избавиться от нехорошего чувства, а девушка уже шмыгнула в коридор. Была осень, часто шли холодные дожди, и волосы у нее были мокрые, свалявшиеся. После свадьбы Миндаугаса я не помнил ни одного погожего дня.

Я предложил ей снять куртку, и девушка осталась в бежевой водолазке, облегавшей квадратные плечи и высокую грудь. Вида повертела головой, цепким любопытным взглядом обвела коридор, задержала внимание на телефоне, керамической вазе с сухими цветами. Втянула ноздрями кухонный запах. Была суббота, Рута делала уборку, что-то стряпала. Я открыл дверь в кухню и громко — представляя Виду и в то же время давая ей понять, что я не вполне хозяин в этом доме, проговорил:

— А у нас гости!

Рута была поглощена готовкой и даже не обернулась.

— Вида. Пиктужиса дочка, того, из Юодсоде, помнишь?

— Веди в комнату, — отозвалась жена.

Девушка вступила в нашу тесненькую гостиную, устроилась в кресле, спрятав короткие ноги в стоптанных сапожках. Молчала, не глазела по сторонам, будто уже успела все изучить, будто бывала у нас каждый божий день, и ничего ее здесь не удивляло. И я подумал: а чему ей, собственно, дивиться? Все в городе живут одинаково. Более или менее.

Но она молчала так упорно, что становилось даже неловко. Я ломал голову, с чего начать разговор. Как-никак я тут хозяин.

— Недавно заглядывали мы в Юодсоде, — промямлил я. — Остановились на площади и вдруг смотрим: твой папка...

Это правда, но не совсем. Пиктужиса мы видели в Юодсоде в прошлом году. Он вывалился из магазина, обняв несколько бутылок сразу. Куда-то спешил и на нас не обратил никакого внимания. Как, впрочем, и мы на него. Я успел заметить на одной из бутылок этикетку и прочел: «Банга».

Услышав про отца, про Юодсоде, Вида малость оживилась. Она смотрела мне прямо в глаза, но рта не раскрывала, и я опять задумался, как бы это ее разговорить. Зрелище, надо полагать, мы представляли уморительное: гостья, безучастная ко всему на свете и в то же время нахальная, расселась в кресле, а хозяин пытается завязать светский разговор и словно чувствует себя виноватым перед этой незваной кредиторшей.

— Стало быть, повстречались мы с твоим папкой, но ненадолго: трактор его стоял на площади, а нам нужно было засветло обернуться... — вяло излагал я.

Потом я сообразил, что полагается спросить:

— Как он там?

— Хорошо, — ответила девушка.

— А мама — как?

— Хорошо, — бесстрастно повторила Вида.

— Помню, был у тебя братишка. Где он?

— Есть, — все тем же безжизненным голосом отвечала Вида, и я сообразил, что о домашних ей говорить не хочется.

Я угадал — Вида дала мне это понять сдержанной улыбкой. Возможно, хотела тем самым напомнить: мы с ней оба смехотворно мало знаем о ее доме и родных, так как обоим нам до них нет никакого дела, так стоит ли водить друг друга за нос. Я слышал, что дед ее, старик Пиктужис, намного переживший моего отца, недавно умер. Но слух мог быть и ложным, это даже могла быть моя смутная догадка. В последнее время у меня в голове творилась какая-то каша: подлинные события перепутывались со слухами, какими-то обрывками, которые западали в память, и я не всегда был уверен, чтоб правда, а что домысел, кто да что сказал. Что-то могло мне привидеться во сне, а я мог подумать, будто это явь. Мне даже чудилось, что и сама Вида, и все остальные Пиктужисы — ее папаша и дед, живой или мертвый, — потешались надо мной в тот миг.

Но я учтиво расспрашивал дальше:

— Слышал, ты после школы осталась в Клайпеде?

— Ага, — безучастно кивнула она.

— А теперь, значит, в Вильнюс приехала?

— Приехала.

— И работу здесь тоже нашла?

— Работу? — удивилась она и глянула хитроватыми, даже чуть повеселевшими глазками: я так наивно расспрашивал, что ей оставалось лишь утвердительно кивать головой, и разговор шел как по маслу. — Работы навалом...

«Только бы не напросилась пожить у нас!» — ужаснулся я. И заговорил о Клайпеде, которая, на мой взгляд, куда лучше Вильнюса, да если бы не Вильнюс, я бы поселился именно там. Исподтишка я разглядывал свою гостью, и внешность ее все больше не нравилась мне. Сама же Вида время от времени вскидывала глаза и улыбалась, будто читая мои мысли. «А вдруг она вовсе не дочка Антанаса Пиктужиса? — пришло мне в голову. — Какая-нибудь авантюристка?..» Но девушка весьма походила на всю свою родню, несмотря на весь налет городского стиля. Пиктужисы — они все ростом не вышли, зато широколицы, широкопалы. Из них и будет эта самая Вида.

Больше говорить было не о чем, оставалось ждать чуда, которое избавит меня от неловкого сидения с гостьей. На выручку явилась Рута.

— Это же дочка Антанаса Пиктужиса, — повторил я. — Помнишь ее малюткой...

— Припоминаю, — радушно произнесла Рута и доброжелательно взглянула на Виду. Так вот радушно, приветливо встречала она всякого моего знакомого, если тому случалось забрести к нам в дом. — Давайте пообедаем.

— Пожалуйста, Вида, — закивал и я, желая поскорее развязаться с этой дружбой, а главное — поскорее проводить ее до двери. Гости из родных мест обычно вызывали приятные воспоминания, какие-то милые чувства, но мне и в голову не приходило, что подобное посещение может оказаться и неприятным.

Отобедать гостья не отказывалась. Когда ей предложили помыть руки, Вида покорно, не спрашивая, где что, направилась в ванную, словно отлично знала, где у нас эта комната. В кухне она села за стол, накрытый чистейшей скатертью, именно у окна, где обычно садились наши гости. Но разговор и тут не клеился. Вышел Андрюс. Как всякого нового человека, он обдал Виду таким пронзительным и бесцеремонным взглядом, что девушка выронила ложку из руки. Вида не понравилась нашему сыну: Андрюс так поморщился, что мне стало совестно за этот приход.

— Это Андрюс, младший наш сын, — представил я своего отпрыска гостье, чтобы как-то завязать разговор. — А это Вида, знаешь, Андрюс, — дочка моего друга детства из Юодсоде. Ты, Вида, Андрюса и не