Западный ветер - Раймондас Кашаускас

черные, а серые буквы названия газеты Dagene Nyheter. Он помнит несколько слов этого языка, хотя и не знает их значения. Они, точно заклинание, скрывают некий тайный смысл. Это шведский язык. А остальные газеты, которыми оклеены стены, на родном языке, на литовском, да не совсем таком, какой звучит здесь, в Юодсоде. А на этом говорят учителя, священник, чей громовой голосище гремит в костеле, приводя в содрогание и женщин, и даже мужчин. Услышишь его и в Джюгай, когда идешь по улице, вернее, когда мать ведет тебя за руку, а ты с любопытством глазеешь по сторонам и слушаешь. Отец читает вслух эти газеты, которые написаны таким замечательным, нездешним языком, иногда встретится и вовсе мудреное, непонятное словечко. Бывает, обитатель Юодсоде или какой-нибудь дальней деревеньки изъясняется на этом наречии с господскими людьми, кавалеры болтают с барышнями. Это не жемайтийский говор — литовский. Он звучит не так простецки, а изящно, благородно, что ли, и Витаутас почти научился им владеть. Наука нехитрая: достаточно лишь иначе выговаривать знакомые слова. Когда никто не видит и не слышит, он говорит вслух так, как пишут в книгах, газетах, читает сам себе какое-нибудь стихотворение, рифмованные газетные шутки. Все, что обозначается словами этого языка, окружено в его представлении каким-то ореолом возвышенного.

Но это надобно скрывать — и от домашних, и от соседских ребят. Кто-то из них услышал, что Витаутас так произносит, и захихикал, назвал барчуком да еще передразнил. Нет уж, если хочешь быть как все, если боишься, что поднимут на смех, таись, скрывайся! И так всю жизнь, иначе не миновать тебе жестокой кары.

Дома слышно, как шумит еловый бор. Этот шум проникает в уши, пронзает насквозь, проходится по сердцу, будто гладит холодной, но дарующей спокойствие рукой. Даже твой двойник, а он чаще оказывается врагом, нежели другом, и тот молчит. Он всегда молчит, если Витаутас ничем не занят, и пристает, стоит ему на что-либо решиться.

Эге, он потихоньку караулит и нынче, и в данный момент терпеливо ждет, когда Витаутас кончит ворошить давние воспоминания. А когда они уплывут вдаль, точно караван белых облачков, он шепнет на ухо: «Вот ты и вернулся, дружище, на ту пядь земли, к той поре, где все начинал. И ответь себе: что сделал ты хорошего, что изведал, чему научился? Молчишь? Раз так, то я тебе выложу всю правду: многое из того, чем ты занимался, было досадным недоразумением; одна за другой, как стеклянные игрушки, разбивались лучезарные надежды, благороднейшие стремления начинали казаться смешными и даже бессмысленными... Это я наслал тебе нынче ночью кошмарный сон, где ты валился в клокочущую пучину, а когда изо всех сил пытался взлететь, то вспоминал, что нет у тебя крыльев. Да, не птица ты, не птица! Ну а сейчас никуда не спеши, побудь без суеты на этой земле, куда ты явился, бросив все дела. И спешить-то тебе некуда. К тому же ты все-таки заслужил хотя бы несколько минут покоя, когда можно послушать глуховатый шум ветра, предаться воспоминаниям. Я надеюсь, ты все же возьмешься за ум и никуда отсюда не удерешь, перестанешь гоняться за химерами и оградишь себя от безрассудных заблуждений. Ведь тебе и не надо никуда стремиться, не надо замахиваться на великие свершения, уноситься мечтами в будущее. И мы с тобой славненько уживемся, можно сказать, поладим, даже совпадем, станем единым существом. И ты больше не услышишь от меня и слова упрека. Отвергаешь мой мудрый совет? Во что бы то ни стало желаешь парить в заоблачных высях? Что ж, дело хозяйское. Но запомни, я не оставлю тебя в покое, да хотя бы и сейчас, изволь, напомню тебе другой, тоже недавний сон…

БУДТО бы нахожусь я в отчем доме, сижу в своей комнате, на чистой половине, за столиком. Какое-то невразумительное время суток: серый сумрак — не то вечерний, не то утренний, а то и светлая ночь, когда привычный глаз различает все предметы. Но сумрак этот какой-то недобрый, словно перед грозой: небо пасмурное, посеревшая земля, даже воздух сер. За окном ветер терзает разросшийся куст сирени, раскачивает яблони, трясет даже старые толстые ветки на липах. Порой унимается, но и в затишье что-то беззвучно и зловеще шумит — может, лес, а может, старая ель за воротами. Можно не задумываться, откуда дует этот ветер. Такой бывает с запада. Он не всегда налетает именно с западной стороны, иногда перед тем сделает резкий бросок на север и дохнет стужей, проберет до костей, а бывает — метнется сперва на юг, примчит оттуда тепло, однако всласть повоет за стенкой, суля дождь. Он в любое время года не знает устали. Если не рвет, то мнет, теребит студеными ладонями землю и растительность, гонит на восток караваны облаков.

Я писал. Было чувство, что сумрак сгущается, и я спешил. Так торопится человек, которому надо вскорости куда-то идти, уезжать. И, как обычно в таких случаях, работа не шла, а если что-то и выходило, то явно не так, как хотелось. Замаячит образ, поначалу даже яркий, аж сердце забьется от радости, а потом вдруг замечаешь: не то, обман какой-то. Зыблется какая-то муть, не ложится на бумагу. И такое охватит отчаяние, такая разберет тоска, что впору завыть.

Словно в поисках опоры, я поглядывал на полку с книгами, которую мне сбил в свое время местный столяр Казимерас Бута. Мы с ним были давние друзья. Домишко столяра стоял на окраине городка, а сам он трудился в небольшом сарайчике при открытой двери. Мастер был мелкорослый человечек с седыми патлами, голубыми, выцветшими от старости глазами. Уж и не помню, он ли первым позвал меня или же я сам заглянул в сарай. Однако он прекрасно знал, что я — гимназист Норвайшасов. И будто мигом угадал, что мне негде держать книги. Правда, их у меня было не так уж много, но после каждой получки, которую выдавали в Джюгай, библиотечка моя росла. Меня притягивал книжный магазин в Джюгай, разместившийся в бывшем «Торговом доме братьев Брауде». И в один прекрасный день Казимерас Бута подарил мне этажерку собственной работы, причем не взял за нее ни копейки. Я взвалил ее на спину и, сияя от счастья, потащил домой.

Я чувствовал, истекают последние минуты моей домашней жизни, скоро пора в путь. Кто-то, кроме меня, находился в доме, на другой половине, возможно, даже за стенкой, в смежной комнате, которую выгородила себе подросшая сестренка. Возможно, то был кто-нибудь из