Западный ветер - Раймондас Кашаускас

в выходные дни мы оставляли Миндаугаса на попечение престарелой соседки и позволяли себе сходить в кино, театр. Приятно было влиться в толпу нарядно одетых людей, где не встретишь ни одного знакомого и в то же время чувствуешь себя наравне со всеми. Здесь никто не знал, что я служащий самого низшего разряда, что проживаю в мансарде, где зимой замерзает вода в ведре и в щели задувает ветер. Возвращаясь в свою нору, я избавлялся от иллюзий, и действительность заглядывала в глаза самым безжалостным образом. Не было ни малейшей надежды получить более сносное жилье. Мансарда, в которой мы зябли, была добыта Рутой. Но я придумал себе оправдание, которое приводил и другим, и себе и в которое наконец уверовал искренне: общество обязано воздать человеку в той мере, в какой он достоин. А поскольку я был ничтожной пылинкой, никем, то и не смел ничего требовать. Не знаю, верила в меня Рута или только молча терпела. Ведь она не могла не видеть, что другие молодые семьи продолжали стремительное восхождение, точно незримые руки поднимали их все выше через головы своих сверстников и даже людей постарше. И не находилось ни одного, кто открыл бы секрет своего успеха. Встречались даже такие молодые семьи, которые вселялись в новые дома, предназначенные не им, и жили там, пока их не выкуривали насильно. Разумеется, студеный чердак — это не самая страшная беда, это лишь одна из многих бед, и если я рассказываю именно о жилье, то просто примера ради.

И можете вы себе вообразить, как удивились сослуживцы, когда этот тишайший, покладистый, всегда в одном и том же поношенном костюме жалкий субъект, к которому все привыкли, точно к необязательному, но все же наличествующему существу или даже предмету, вдруг не вытерпел и поднял голос. Все были поражены, а моя фамилия в бюро и даже во всем министерстве была отмечена, и внимание это было не в мою пользу.

Было это так. Как-то дама с высокой прической, которая обыкновенно звала меня к телефону, не могла подобрать нужного литовского слова для перевода и громко посетовала:

— Не понимаю, зачем ломать голову и переводить статьи на литовский, когда все прекрасно понимают по-русски!

— В деревне, может, и не все, — робко возразила другая сослуживица.

— Пусть учатся! — решительно произнесла дама с шиньоном. — Давно пора!

И тут раздался голос самого покладистого:

— Но ведь это наш родной язык, на нем говорили наши деды и прадеды!

Властная дама подняла голову, пристально, даже прищурившись, поглядела на меня, будто впервые видела.

— И далеко вы уедете с этим своим языком прадедов? — фыркнула она. — Какой в нем прок!

Не могу описать, как выглядел в тот миг покладистый сотрудник бюро: был ли он бледен или, наоборот, красен как рак. Могу только сказать, что видел он все как бы сквозь туман, руки его дрожали, для дальнейшей беседы он не находил слов. Сотрудники, склонившись над столами, делали вид, будто поглощены работой, но на самом деле внимательно слушали. В комнате воцарилась мертвая тишина.

— Ведь родной язык для всякого свят, как же можно говорить о каком-то проке! Ведь язык — он как песня у птицы — у каждого он свой, особый... Ведь и птица, лишившись песни, уже не будет сама собой, а возможно, и вообще перестанет существовать...

Взволнованный сотрудник бюро еще долго и бессвязно говорил о том, что каждый народ на своем языке создает свой особый дух, что он лично не против знания языков, но никто никому не давал права отнять у человека его родную речь, заменить ее чужой: это было бы равносильно самому жестокому грабежу — лишению души. Такой человек, утративший голос, не мог бы как равный петь свою партию в дружном хоре всех наций, всего мира... Ну и вообще...

Однако оппонент с шиньоном не слушал оратора. Властная особа взглянула еще разик, через силу улыбнулась и занялась бумагами. Умолк и скромный служащий, так внезапно высунувшийся из своего серого угла, точно из небытия. Напряженная тишина стояла в комнате до тех пор, пока не зазвонил телефон, и одна из женщин принялась болтать с приятельницей о своих делах. Спор был забыт.

Однако через несколько дней, когда я появился у главного с очередной порцией бумаг, начальник учтиво, даже, пожалуй, чересчур учтиво предложил сесть и осторожно поинтересовался, что за националистические выпады я себе позволяю. Поначалу я удивился, затем изложил свою «лекцию», с которой выступил накануне в бюро. Разве это основание, чтобы счесть человека националистом? Разве желание пользоваться родным языком на родной земле — национализм? Я привел в пример известных теоретиков, классиков, что вызвало улыбку на лице у главного — дескать, не я один имею право ссылаться на классиков, ведь классиков читают и изучают и другие люди, не глупей меня. Их толкование, их указания — это как раз то что надо, и вопросы эти ни у кого не должны вызывать сомнений. Преобладающая часть нашего делопроизводства, предназначенного не для села, уже ведется на том языке, который понятен населению всего большого государства, это дань времени. А кто не может или не хочет этого понять, может быть назван отсталым. Отставать, жить вчерашним днем — смешно. И в заключение попросил меня, чтобы подобных выходок больше не было.

Так и вижу покидающего кабинет начальства нашего скромного служащего бюро: он смущен, растерян, он так и не усвоил главного правила — такие, как он, обязаны делать что велено, а не разъяснять остальным то, что и без них ясно.

Больше он никогда не возникал из своего дальнего угла, из серого ничтожества.

С властной дамой из нашего бюро мы оставались в прежних официально-учтивых отношениях. Если звонила Рута, дама с шиньоном вежливо отвечала: да-да, сейчас она позовет товарища Норвайшаса, и, не глядя в мою сторону, клала трубку на стол.

Но когда я мысленно возвращался в большую, неуютную учрежденческую комнату, когда воображал себя сидящим за обшарпанным столом, в памяти вставал тот день, который был моим последним днем в бюро. В тот день мне стало так грустно, что даже сердце сжалось от тоски. Вдруг подумалось: а ведь здесь прошла немалая часть моей жизни, и никто никогда не вернет ее.

Была ранняя весна. Солнце смело глядело в прямоугольный колодец министерского двора, одна арка которого выходила на людную улицу, другая — на бывший пустырь, где к тому времени уже