Западный ветер - Раймондас Кашаускас

Чтобы прогнать эту нелепую, прямо-таки гнусную мысль, он включает мотор, трогает с места. Однако за перекрестком, где уже виден щит с надписью на двух языках «Варняй», недоброе, но какое-то уже иное предчувствие снова охватывает его. Напрасно он выбрал эту дорогу: есть и другая, хоть и не такая широкая, как новая автострада, но тоже на запад...

Он затормозил в центре городка, куда сходятся дороги со всех четырех сторон света. Зайти в магазин — какие-то люди виднеются за окнами? В столовку на втором этаже? На почту?

Он роется в памяти, стремясь отыскать нечто в самых потайных ее недрах. Может, его собственная жизнь тоже связана с этим городком, с его славным прошлым, которое сквозь пыль времен взирает с обшарпанных стен бывшей духовной семинарии, с костельных шпилей, что просвечивают сквозь оголившиеся деревья? Да нет же, не родился он тут, не рос, даже не жил. Наезжал изредка, останавливался на пару минут. Но двойник твердит, что на этом самом месте он уже стоял, стоял и смотрел на искривленную, убегающую вниз, к реке, улицу. Но тогда не светило такое слепящее солнце, а нависала угрюмая мгла — не то вечерние сумерки, не то мглистый осенний день. Такой сумрак бывает в сновидениях, где теснятся страхи, зловещие предчувствия, опасности.

Это и был сон, тогда, двадцать лет назад. Какое-то время он избегал останавливаться в этом месте, в этом городке. А лучше — ездить другой дорогой. Но чувствовал, что когда-нибудь появится тут невзначай, остановится и взглянет, как сбегает к реке кривая улочка. И снова охватят его недобрые предчувствия, неверие в себя, и он будет стоять, окаменев, не решаясь двинуться с места, желая, но страшась спросить. Шли годы, промчалось много лет — добрых, даже счастливых, и все забылось. И ему казалось, что и сон, и сомнения, с которыми он никак не мог развязаться, и вопросы, на которые никто не собирался отвечать, канули в пучину забвения и, точно корабль, легший на дно, затянулись илом, тиной, обросли ракушками, стали невидимыми даже тогда, когда не было волны и вода была абсолютно прозрачна. И вот он совершенно нечаянно оказался в том самом месте и за эту свою забывчивость должен расплачиваться душевным покоем.

И ему чудится, что опять, как и тогда, на дворе не светлый весенний день, пронизанный солнцем, не очищенный ветром воздух, а густой, мглистый сумрак. И в нем что-то смутно маячит — не то живая тварь, человек, не то напоминающее очертаниями человека дерево или поднятый ветром столб пыли. Кто сказал, что это в самом деле человек? И не какой-нибудь, а именно тот, великий, живший здесь сто лет назад, тот, чье крупное лицо, спокойные глаза знакомы по школьным учебникам. Казалось, он узнает походку этого человека, а стоит тому заговорить, как он вздрогнет, узнав голос. Так он с этим человеком или с тенью его словно разыгрывал некую игру. Нет, что вы, человек этот был слишком велик, чтобы пускаться в беседы с ним, Витаутасом Норвайшасом, о котором не имел никакого понятия. Это он сам, Витаутас Норвайшас, тянулся к нему, хотел, но боялся заговорить. Со стороны это и было похоже на игру: тот человек или тень его двигались своим путем, а Витаутас мчался следом, боясь потерять из виду. Но как только ОН останавливался, почти оборачивался, замирал и Витаутас, охваченный неодолимым страхом.

Так он и следовал за ним: спускался по кривой улочке вниз, переходил мост, сворачивал в сторону, туда, где под сенью деревьев вырисовывались два — не белых, а серых — костельных шпиля, и дальше — на самую окраину утыканного бедными избушками городка. Он и в мыслях не смел вымолвить имя этого человека, словно боясь, что кто-то услышит, но верил, нет, твердо знал, это — МОТЕЮС ВАЛАНЧЮС[4]

Ему и прежде случалось видеть во сне кого-нибудь из знаменитостей, слова некоторых он даже запоминал и годами мучился над разгадкой их смысла. Однако ОН ничего Витаутасу не сказал — удалился и все. Неужели Витаутас сам виноват — не посмел подойти, обратиться?

ТОГДА мне казалось, что если я соберусь и стану делать, что задумал, то сразу все узнают. Поэтому стопку чистой канцелярской бумаги я сунул в свой потрепанный портфель, когда остался в учреждении совсем один. Впрочем, для нашего бюро это было не в новость: не только обычную бумагу, но и хорошую, мелованую, мы брали себе, и никто не смотрел косо. Мне, однако, эта бумага представлялась чем-то священным, и было неудобно ее таскать украдкой, хотя бумагой нас в избытке снабжал министерский завхоз. Я был уверен: заметь кто-нибудь из сотрудников, что я беру бумагу домой, и мои тайные намерения откроются. Даже дома я сразу упрятал стопку в ящик, хотя особой необходимости скрываться у меня не было.

Ночью, когда уснула Рута, когда в кроватке глубоко и мерно задышал Миндаугас, когда, казалось, уснул весь наш нелепый деревянный дом, до отказа набитый жильцами, я потихоньку встал, подкрался к письменному столу, включил крохотный ночник-грибок.

И меня охватило диковинное чувство радости оттого, что вот я один во всем доме, на всей улице, не сплю, думаю обо всех, кто в данный момент спит, желаю им добра, хотя они о том и не подозревают и, возможно, не узнают никогда. Не узнают? Для чего же тогда приносить бумагу, зачем садиться за стол? С какой стати идти на риск, пусть даже втайне от Руты, от нашего крохи-несмышленыша? Нет, обо мне все узнают, если только у меня получится. Я сидел перед белым листом бумаги с авторучкой наготове. В голове вертелись всякие мысли, в сердце теснилось радостное волнение, которое, правду говоря, мешало сосредоточиться и вывести первые слова. Но мне удалось подавить это волнение, и я прикоснулся к бумаге. Замысел мой, который таился годами в закоулках сознания, вдруг сделался четким, словно выступил на освещенное пространство. Показалось, будто я уже написал не только первые строки, но и всю книгу целиком — не то повесть, не то роман. Она, эта книга, сияла высоко, будто на вершине какой-то волшебной горы, достигнуть которой было самым пустячным делом. Навыков письма я еще не забыл.

Я исписал страницу, заполнил половину следующей и тогда почувствовал, как отяжелела голова; мысли не так складно текли, а рука потеряла плавность. Достаточно было сделать остановку, как тотчас пропала нить и сразу ожили сомнения. Они накинулись на меня, точно воронье — не поодиночке или парами, а