Западный ветер - Раймондас Кашаускас

целой стаей. Я поднялся, подошел к окну. Тихо спала окраинная улица, один конец которой упирался в вокзал, а другой убегал в поля, пригородные местечки, откуда в Вильнюс на хилых лошадках приезжали на базар крестьяне, разговаривающие по-польски. Горел фонарь, раскачиваясь на ветру, на булыжной мостовой дрожали тени деревьев. Лязгали буфера сцепляемых вагонов на станции, тоскливо гудели паровозы — тепловозы тогда еще у нас не ходили.

Кто-то побежал под горку, к вокзалу. Мне почудилось: тот самый молодой человек, тощий, в расстегнутом плаще, который вечно с деловым видом спешил куда-то, часто бродил по улицам ночью. Куда он собрался? Кто его ждет? А вдруг просто одолело мальчишеское желание сесть в поезд и уехать в город, который приснился? А возможно, он бежал за бутылкой для своего шефа — Генрикаса Навалинскаса, тот выпьет последнюю рюмку в ветреную, зловещую ночь ранней весной? И юноша, выскочивший в ту ночь на безлюдную улицу, будет бежать без передышки: как можно дальше от овдовевшей Аудроне Навалинскене, от ее брата Гвильдиса, главного редактора «Шагов», от своих собственных статей, напечатанных в газетах, каких-то журналах, бежать куда глаза глядят, только бы никогда больше не вернуться, не взять в руки перо.

А теперь он его возьмет, да нет же, уже взял, исписал полторы страницы. И он выползет из неизвестности, выйдет из подполья, взойдет на вершину, где, точно глыба льда, сверкает, правда, всего лишь в мечтах, будущая книга.

Я услышал, как вздохнула Рута: подумалось, не передалось ли ей мое волнение. Не дай боже проснется, встанет, увидит на столе исписанные страницы. Выходя из подполья, в котором я так освоился, что лучшей жизни и вообразить не мог, я ставил на карту не только свою судьбу, но и Рутину, и даже нашего первенца.

Я подошел к столу, скомкал написанное, взглянул на круглую жестяную печку, от которой исходило кое-какое тепло, не способное, однако, обогреть нашу мансарду — сквозь щели в досках задувал ветер. Мы растапливали эту печку вечером, когда приходили со службы и приводили сынишку. Уголья в ней тлели до полуночи, и я полуночничал вместе с ней. Сейчас они еще были горячими, можно было кинуть туда свои мятые странички. Радостное возбуждение давно прошло, а сомнения свое дело сделали — написанное казалось мне неудачным. Но решимости не хватило, я выдвинул ящик, уложил писанину на самое дно, сверху прикрыл переводом технического документа.

Я лег, но не мог успокоиться. Нет, в ту ночь я не впервые подумал о себе как о человеке из подполья — я давно ощущал себя таковым.

Распростившись с редакцией «Шагов», со всеми своими благодетелями, я закончил университет и стал работать в информационно-издательском бюро одного министерства. К тому времени мне уже было под тридцать. Прежде я понятия не имел о существовании такого бюро, а тут взял и осел. Узнал от кого-то из знакомых и по рекомендации того же человека там устроился. Всякому ясно, что служба не ахти какая, но мне, вернее тому образу жизни, который я выбрал, она годилась. Как журналиста меня уже знали, и я мог бы найти работу в редакции, но одна мысль о том, что в печати могут появиться статьи, подписанные именем Витаутаса Норвайшаса, и даже псевдонимом, вгоняла меня в дрожь. Как филолог, то есть человек непопулярной в наш век профессии, я не мог браться за иную работу. И вот это никому не известное бюро, с его невразумительной функцией, вполне отвечало моим целям. Не скрою, мне не хотелось полностью порвать с былой жизнью, я рад был бы существовать бок о бок с ней, но — тайно от всех.

Когда я подал заявление и вскоре был принят на работу в это самое бюро министерства, я понял, что это именно то, что мне надо. Заведующий бюро, пожилой человек с неопределенной внешностью, пожал руку, показал старый, обшарпанный стол в большой министерской комнате на первом этаже, представил сотрудникам. Я тешил себя надеждой, что ни заведующий, ни остальные служащие никогда не читали моих статей, не слышали моего имени. В их глазах я мог быть одним из тех типов, которые, закончив университет, любым способом норовят зацепиться в столице, только бы не ехать по распределению в район. Одни успешно делают карьеру, другим не везет, и они всю жизнь остаются жалкими служащими учреждений, хотя и с вильнюсской пропиской. Правда, в отделе кадров у меня спросили:

— Работали в редакции?

— Да. В годы учебы.

— Уволились по собственному желанию?

— По собственному. Надо было закончить вуз, трудно было совмещать учебу с работой.

И железная дверца сейфа, поглотившего мои документы, стукнула гулко, точно гробовая крышка, погребая мою прежнюю жизнь.

Избрав такую жизнь, я словно скинул с себя тяжкое бремя, даже почувствовал себя в каком-то смысле счастливым. Стоило бы, если кому-то интересно, подробнее рассказать об этом ощущении, о тогдашнем моем состоянии. Признаюсь, я воображал себя не совсем заурядным человеком, а в некотором роде избранным, которому предстоит совершить некий подвиг. Взяв на себя роль простецкого, серенького человечка, жалкого канцелярского служащего, я в собственных глазах выглядел неким принцем, рядящимся в лохмотья нищего. Этакий отшельник, почти молчальник, который все видит, слышит, но ни слова не молвит. На лице — не то гордость, не то горесть, страдание ввиду униженного положения. Нечто вроде духовного мазохизма.

Верил ли я, вернее, этот переодетый нищим принц, что после всех испытаний буду вознагражден? Верил, в том-то и дело. Верил, не имея никакой определенной надежды, не видя ни малейшего просвета. И эта вера помогла выстоять, она вывела меня, точно некая нить Ариадны, из запутанного лабиринта моей тогдашней жизни. Я прилежно следил за литературной жизнью, за политическими событиями, часто забивался в угол какого-нибудь зала, где шло совещание или конференция, и все, что я видел, слышал, точно в зеркале, отражалось во мне. Я ждал, когда настанет мой час.

То же чувство захлестнуло меня и в ту ночь, когда после долгого перерыва я сел за стол и исписал полторы страницы. Улегшись в постель, я продолжал что-то шептать — встревоженные мысли путались, не давали уснуть:

«О, как хорошо не спать в такую ночь, когда все спят, а ты один, во власти тревожных мыслей, бодрствуешь, будто некий страж. Ты — словно крохотная, серая частица мироздания, человеческой толпы, и никто не подозревает, что ты вынашиваешь великие мысли, что ты все видишь и слышишь, но не