Западный ветер - Раймондас Кашаускас

чувствуешь необходимости выкладывать им свои воззрения и навлекать на себя чей-то гнев, недовольство. Какая ширь в твоей душе, сколько в ней всего умещается, и все это принадлежит одному лишь тебе! Такое чувство может испытывать разве что богач, очутившись среди нищих, когда никто не подозревает, какими сокровищами он владеет. Нужно лишь терпение, самообладание, чтобы никакая неожиданность не смутила твоего покоя, чтобы ничто лишнее не проникло в твою душу».

Но складывалась ли моя жизнь в самом деле так идеально, всегда ли была прочна моя вера в особенную судьбу (хотя к тому времени я уже разменял и почти растратил четвертый десяток!), не терял ли я надежду?

Бывало, что и терял. Случались трудные минуты, когда я в отчаянии падал духом.

Однако здесь, по-моему, уместно описать и обстановку моего заточения, ту преграду, о которую разбивались прекрасные видения.

Мое служебное помещение представляло собой угрюмую министерскую комнату, где, кроме моего, помещалось еще несколько письменных столов, вдоль стены громоздились большие шкафы в старинном мещанском стиле с резными виноградными гроздьями, забитые канцелярскими папками, газетами и изданиями нашего бюро. На вычурном столике с гнутыми ножками, прикочевавшем, должно быть, в войну из какого-нибудь богатого дома, стояли испорченный радиоприемник, графин с водой, пара стаканов. Вся эта облупленная мебель была снабжена металлическими инвентарными номерами, время от времени ее наличие проверяла комиссия. Мы сидели здесь вшестером, а седьмой, наш главный, который числился в высшем разряде и по министерству в целом, располагался в отдельном кабинете на втором этаже. На том самом этаже восседал и сам министр, и оба его зама.

Было нас тут двое мужчин и четыре женщины. Это не был сплоченный коллектив, как в иных учреждениях. Бюро это, в сущности, было тихой временной пристанью для тех, кто не нашел или не искал работы посолиднее, с перспективой сделать карьеру. Отсидев положенные часы, мы расходились кто куда, а встречаясь на улице, здоровались и только, в разговоры не пускались. Женщины были в основном не первой молодости, у некоторых муж занимал какое-нибудь приличное положение, и служба в бюро была для них возможностью спокойно просуществовать до самой пенсии. По длинным телефонным разговорам с подругами можно было догадаться, что у каждой из моих сотрудниц была какая-то своя, настоящая жизнь за стенами нашего бюро.

Мы, двое мужчин, также различались и возрастом, и образом жизни.

Работа была вот какая: сходить в расположенную в подвале библиотеку, подобрать нужные книги, журналы, отыскать нужные для наших изданий статьи, перевести с русского на литовский, иногда ужать, сделать резюме, отреферировать. Подготовленные материалы мы носили в машбюро на втором этаже, а после машинки сдавали главному. Тот подписывал, а техред волок в типографию. Порой доводилось редактировать и статьи известных ученых, написанные деревянным, немыслимым языком.

Так шли дни, недели, месяцы, из них собирались годы, пятилетки. Мы замечали, когда снаружи, за окнами министерства, на исхоженном народом пустыре, весна сменялась летом, наступала осень, потом зима. Женщины торчали в бюро меньше нас: у них возникали всякие дела, надо было бегать по магазинам. Лишь я да мой пожилой коллега добросовестно отбывали положенные часы, отвечали на телефонные звонки.

Над нашими головами вовсю бурлила министерская жизнь. По выстланным коврами коридорам из конца в конец спешили служащие с бумагами, зазевавшись, можно было налететь на какое-нибудь ответственное лицо. Иногда люди останавливались, заговаривали друг с другом. Слоняясь по коридорам, можно было видеть, что происходит в кабинетах: там говорили по телефону, иногда раздавался властный голос начальства, порой звучал смех. Близ приемной министра и его замов царила благоговейная тишина. Этот участок коридора служащие, как правило, старались миновать как можно быстрей, однако, если дверь приемной оказывалась открытой, на ходу бросали взгляд и туда.

Министерство жило своей, однако зависящей от внешних обстоятельств жизнью. Бывало, что сотрудники двигались по коридорам не размеренно-чинно, а поспешно и судорожно, точно скрываясь от осиного роя. Из кабинетов разносились злые, придирчивые голоса, настырно трезвонили телефоны. Порой здание заполоняли служащие из подведомственных учреждений с периферии. Они набивались в кабинеты к своим шефам или с загадочным видом шептались с ними в конце коридора, где теснилась ветхая мебель, предназначенная не то для гостей, не то обреченная на уничтожение. В подвальном этаже была и столовая, иногда именуемая кафе. Здесь можно было не слишком роскошно, но дешево поесть, выпить кофе, подмигнув буфетчице, раздобыть чего-нибудь крепкого. На нашем, первом этаже помещалась бухгалтерия, касса, где дважды в месяц бывало маленькое столпотворение, выстраивалась очередь. Вот, пожалуй, и все о нашем министерстве, разве что можно еще добавить, что мы, служащие бюро, были самыми мелкими его винтиками, и всякий «настоящий» сотрудник поглядывал на нас свысока.

В самом же бюро самым мизерным винтиком был, как уже отмечалось, я, и потому мне ничуть не составляло труда играть роль «человека из подполья». Но я ни секунды не сомневался, что когда-нибудь мне удастся скинуть нищенское рубище.

Жизнь шла своим чередом. Многие мои сверстники уже пробились повыше и не всегда здоровались, встречаясь со мной на улице. Сотрудницы мои, изнывая от женского любопытства, собрали обо мне все сведения, и в их глазах я был тем, кем являлся на деле. У меня не имелось не то что влиятельных — самых обычных друзей, равных мне, потому что те, кто стоял на моем уровне, спешили меня обойти. По телефону почти никто мне не звонил. Разве изредка Рута. Старшая из сослуживиц, женщина в летах, с властным и чуть высокомерным лицом, с пышным шиньоном — она была как бы доверенное лицо начальника — снимала трубку и выговаривала: Нор-вай-шас! С Рутой я старался говорить потише, а представительная сослуживица с брезгливой миной слушала мой застенчивый лепет. Кислая эта улыбочка смущала меня. Это чувствовала и Рута — вполне возможно, что и ее сотрудницы слушали ее разговоры с такой же покровительственно-презрительной улыбкой. И впрямь, дела и слова великих людей вызывают уважение, а словечки и делишки маленьких людей — всего-навсего милосердную улыбку.

Итак, в глазах сотрудников я был только неспособный набрать высоту неудачник, которому ничего не оставалось, как годы, десятилетия просиживать в такой вот дыре под лестницей с мизерной зарплатой. Мне одному надлежало являться на службу первым и уходить последним, быть учтивым и услужливым, не высовываться со своим мнением, а если случалась какая-нибудь неувязка, брать вину на себя. Так я и жил: помимо нашего бюро, мне просто некуда было зайти в этом городе, наведаться к знакомым. Правда,