Западный ветер - Раймондас Кашаускас

они шли, тикали, светло-желтые и серебряные маятники качались, виляли, точно рыбы. Вплотную к стенам стояли всевозможные вещи: шкафы и этажерки, комоды, лавки, стулья, и они тоже были завалены часами. Я догадался, что угодил к часовщику. Какое-то время я смотрел на согбенную старческую спину, на мелкие, худые руки — в одной раскрытые часы, в другой крошечная отвертка. На столике были разложены шестеренки, колесики, винтики — маленькие, еле различимые глазом.

Я поздоровался со старичком, и он обратил ко мне маленькое, увядшее, как прошлогодняя картофелина, бабье лицо. Вынул из глаза окуляр, надел очки в стальной оправе, настороженно взглянул на вошедшего.

— А ОН сюда не заходил? — спросил я.

Старичок долго глядел на меня, словно не понимая вопроса. А когда сообразил, помотал головой.

— Но ведь ЕГО часы у вас! — настаивал я.

— Есть, — отвечал старичок тонким, едва слышным голосом. — Но ОН сам по такому делу ко мне не ходит. Присылает кучера.

— Да ведь ЕГО часы на стене, они ходят! — Я указал на большой, украшенный нарядной резьбой футляр, в котором белел циферблат с черными римскими цифрами, качался маятник.

— Не забрал, — покачал головой старичок. — Как уехал, еще не были починены. А как починились, он и умер.

Я испытал облегчение: ЕГО нет, значит, мне не придется к нему обращаться. Но мгновение спустя точно чьи-то жесткие пальцы впились мне в горло: кто мне скажет, нужен ли я? У кого я спрошу?

А старик все жаловался:

— Я жду да жду, кто придет за часами. Да небось все позабыли. ЕГО-то самого давно нет…

И ОН ИДЕТ по той — из далекого сна — дороге: через мост, по узкой улице, мимо бревенчатых изб, мимо белого костела с двумя башнями и закрытой дверью. Останавливается в конце улицы, перед маленькой осевшей избушкой. За нею — сырая, изрытая кротами и поросшая кустарником пустошь, протянувшаяся до самого леса. И улочка, и грязь во дворе, но дорожки просохли. Неподалеку еле дышит ветхий, покосившийся сарай и старая, с прохудившейся крышей кузня, возле нее валяются какие-то ржавые, вросшие в землю железяки. Может, именно здесь отец и брал ободья для тележных колес? Перед ним — старая, согбенная крестьянка. Подозрительно щурится на пришельца.

Витаутас здоровается, она вяло, будто сквозь зубы, отвечает. Он мучительно соображает, с чего бы начать разговор: словно невзначай, а то и по чьему-то приглашению очутился перед этой избенкой.

— Ветер успокаивается, — произносит он, глядя на вершины деревьев.

— Ага, — отзывается старуха. — Все лило да лило, а нынче первый раз и распогодилось.

Женщина беседует охотно, и Витаутаса это воодушевляет. Он осматривает низенькую, крытую шифером лачужку с маленькими окошками и щербатой трубой, будто не может ее узнать. И хозяйка тоже начинает присматриваться к своему жилищу.

— Это здесь когда-то жил один старик, часовщик? — спрашивает Витаутас.

— Слыхала, жил, — кивает женщина.

— Куда же он девался?

— Говорят, помер. Сама-то я его не видела. Избу мы купили у его внуков, как уехали из деревни. — Женщина снова взглянула на домик, вздохнула. — Не бог весть какая выгода: стены гнилые, надо крепить. Но дорого, а денег у нас нету.

— Давно он умер, этот часовщик? — спрашивает Витаутас.

— Лет двадцать назад. Говорят, аж до ста лет дотянул.

«Двадцать лет назад, — изумляется он. — Быть может, в ту ночь, когда мне снился этот сон, он еще был жив».

— Может, он помнил и Мотеюса Валанчюса? — спрашивает Витаутас.

— Вот уж не знаю, — качает головой старая женщина.

— Люблю старинные вещи, — поясняет Витаутас, найдя наконец предлог для своего прихода. — Слышал, будто здесь живет старый часовщик, вот и зашел. Вдруг, думаю, часы какие-нибудь старые... Я бы купил.

— Да нет, никаких часов нету. И вообще, никаких вещей. Внуки дом совсем пустым продавали.

— Что ж, бывает, — кивает головой Витаутас. — Очень даже часто случается: ищешь что-нибудь, да поздно.

И он прощается.

Часть вторая

I

УСАДЬБА стоит как стояла, как в прошлом, как в позапрошлом году, как много лет назад. Открывается внезапно в лесном прогибе, на бугре, и смотрится, будто на картине, изображающей некий задумчивый лесной пейзаж или сельскую идиллию. Красок, правда, тут немного, всего три — белая прошлогодняя трава, белые, вымытые дождями крыши да стены, черная, влажно поблескивающая пашня, черные, грязные тропки между избой, колодцем и кутью да черная дорога, ведущая к шоссе; в отдалении — зеленый, с блестящей хвоей, еловый лес. И россыпь небесно-голубых ульев под горой, где ежатся старые яблони с корявыми стволами. Но солнце с вышины, с юга, так щедро изливает лучи, что вся картина будто наполнена звоном.

И до того эта картина прекрасна, что всякий раз у Витаутаса сердце сжимается, а сегодня он взял да и затормозил у обочины. И мутный взгляд прикрытых тенью окошек, такой знакомый, вдруг показался ему тоскливым, горьким.

Он зажмурился и мысленно прошептал: как хорошо, что еще стоит этот дом и этот двор, эта мазаная куть с притулившимся деревянным сараем, амбар на высоком каменном подстенке. И словно с высоты увидел себя самого на грязной с подсыхающими краями дороге. Прямо-таки в окно избы глядит: идет, идет... Пообив заляпанные ноги на плоском камне у входа, отворяет дверь в сени. В нос ударяет запах муки — в углу свалены мешки, — и старых, хранящих прикосновение человека деревянных предметов. Еще одна дверь, и он вступает во вторые сени, где темно, как ночью, и глаз начинает привыкать к темноте. Но и впотьмах он нащупал бы шаткую дверь. В доме ослепляет свет: солнце бьет в крайнее, западное окно. Топится печь, плывет паркий дух свиного пойла. Стоит присесть, как тотчас уснешь, точно кот на печном выступе. Другая комнатка, спальня, еще больше разогрета: солнце заглядывает в окно прямо с юга. Еще одни сени, уже светлые — с маленьким оконцем тоже на юг. И чистая изба, его комната, которую топят не каждый день, но выстыть она не успевает. Солнышко ласково гладит руки, точно верный пес лижет языком, когда опираешься на небольшой, накрытый газетами стол. Желтая газета. Книга, которую берешь с этажерки, пропитана стужей, сыростью. С портрета, гвоздиками прибитого к стене, смотрит Йонас Билюнас — не на тебя, а мимо, поверх головы. Уже не