Западный ветер - Раймондас Кашаускас

высилось здание оперного театра. Таял снег, блестел мокрый асфальт, над крышами голубело небо. За окном в кустах акации насвистывала синица. Она заводила свою песенку каждый год, едва лишь появлялись первые, почти незаметные признаки весны. Все было, как год назад, как десять лет назад, когда я пришел сюда впервые. Казалось, сейчас я сойду вниз, в библиотеку, стану шарить на пыльных полках. И мои бывшие сотрудники вдруг показались необычайно милыми людьми, стало жаль расставаться с ними. Даже то, что они донесли на меня главному, будто не имело никакого значения. Я даже заколебался: а не остаться ли здесь еще немного, не отложить ли решительный шаг на потом? Ведь будущей весной опять засвищет синичка, заголубеет небо, солнце весело ударит в окна и выведет из зимней спячки, а я не увижу всего этого! И никто обо мне не вспомнит. Вот ведь до чего преображаются скудные будничные дела в особенные мгновения!

Но никакого прощания не было, никто не устроил мне проводов. Женщины, как обычно, ушли пораньше. Мы остались вдвоем с соседом по столу, пожилым невысоким человечком, который сидел в бюро еще дольше, чем я. Поговаривали, будто он ни на что больше и не способен, как занимать такое место, где не надо работать. Кто утверждал, что у него имелись какие-то былые заслуги, которые позволяют ему торчать здесь до скончания века, кто полагал, что дело тут в могущественных покровителях. Были, безусловно, были основания для подобных толков: с ним и начальство обращалось вполне почтительно. Работал за него, между прочим, я. Происходило это следующим образом: сосед начинал о чем-нибудь меня расспрашивать, и я терпеливо ему растолковывал. Иногда как-то невзначай его рукопись оказывалась у меня на столе, а сам он стоял рядышком и смотрел, как снует мое перо по бумаге, стоял и одобрительно кивал головой. Когда работа бывала закончена, он сам относил ее в машбюро, затем исчезал на какое-то время. В тех случаях, когда он не справлялся с чем-либо в срок или выполнял работу не слишком блестяще, главный бранил меня. Мне было дано понять: хочешь трудиться без помех — работай за соседа.

Возможно, и этот человек хранил какую-то тайну, как и я, но только мне представляется, что тайна та была иного свойства. К чести наших сотрудников могу сказать, что мы не шпионили друг за другом, были снисходительны к различного рода слабостям.

Итак, в тот последний день я был полон великодушием и добротой, как сосуд, содержимое которого можно пролить, если нести неосторожно. Обо мне писали газеты, и гнездышко, в котором я отсиживался, становилось тесновато. Сосед это знал и выказывал почтительность. И мне стало жаль его, остающегося здесь надолго, до пенсии, и захотелось молвить доброе слово.

Уж и не помню, что я сказал ему, но главное — я простил ему одну старую обиду. Давняя то была история, и связана она с проводами бывшего главного. За то время, что я прозябал в бюро, у нас сменилось несколько начальников. Они получали повышение в самом министерстве или направлялись еще куда-нибудь. Кресло заведующего нашим бюро было чем-то, что вносило тревогу в наше существование. Слухи о переменах поступали загодя, это нас сближало, мы начинали теснее общаться, сообща гадать, каким будет новый начальник. С его приходом словно обновлялась и наша жизнь. Поначалу мы изучали его, узнавали его характер, пристрастия, затем свыкались, и жизнь продолжала течь по привычному руслу.

Проводы уходящего на повышение начальника (новые приходили тихо, без бурных встреч) превращались в сущий праздник. Так и в тот, очередной, раз мы собрали денег, купили подарок, шампанского, женщины приготовили кофе, принесли торт. Он сам спустился к нам в комнату, и мы оживленно болтали. Виновник торжества был в отличном настроении: он шел на повышение. Начальник балагурил, норовил зарядить хорошим настроением всех остальных, каждому желал чего-нибудь хорошего. Женщинам, к примеру, наказывал оставаться такими же прекрасными и заботливыми, как до сих пор, соседу по столу — воспитывать внуков такими же примерными и достойными гражданами, как он сам, прошедший славный жизненный путь, хотя никто из нас не ведал, что это был за путь. Близилась моя очередь. Я съежился, сердце заколотилось. Мне всегда не по себе, когда обо мне говорят во всеуслышание — неважно, хорошо ли, плохо ли. Главный задумался, вертя в руке пустой фужер, на донышке которого переливалась капля шампанского. Казалось, ему неприятно говорить. Опустив глаза, молчали и остальные.

— Чего бы тебе пожелать, Норвайшас? — спросил начальник.

Он сочувственно смотрел на меня, но глаза его ехидно поблескивали. Годами он был моложе меня, а положением — старше.

— Дочку! — пришла на помощь одна из сотрудниц. — Сын уже есть.

— Конечно, — согласился начальник. — Но и еще кое-чего. Если мне не повезет на новом месте, если придется вернуться сюда, конечно, ежели вы меня примете, я хотел бы здесь снова увидеть тебя, Норвайшас. Ты ведь у нас такой добросовестный!

— Найдете, можете не сомневаться, — засмеялась та же сотрудница. — Норвайшас будет сидеть здесь и через сто лет.

На миг в комнате стало тихо. Затем, вторя подруге, засмеялась одна сослуживица, за ней другая. Захохотали все остальные. Главный широко улыбался. Я ничего не слышал, не видел. Бежать из этой комнаты, бежать куда угодно, где я хоть что-нибудь да значу. Но бежать было некуда: это был один из тех моментов, когда я действительно ощутил себя тем, кем выглядел в глазах остальных, и даже усомнился в себе. Словно ища защиты, я взглянул на соседа по столу: он тоже смеялся. Правда, сдержанно, прикрывая рот ладонью, косясь то на меня, то на оратора, то на женщин. А я-то полагал, что он не будет смеяться, заступится!

И в самом деле, он перестал, будто почувствовал, насколько это неуместно. Одна из сотрудниц, очень уж бойкая особа, отерла радостные слезы. Главный распростился, каждому пожал руку. Женщины начали убирать со стола, мыть посуду. Вскоре они уже взялись за пальто — была зима, и потянулись домой, волоча сумки с покупками. Мой сосед по столу продолжал возиться, то искоса поглядывая в мою сторону, то снова зарываясь в бумаги, будто выжидая, когда же мы останемся наедине. Признаюсь, я тоже этого ждал. Однако он, заметив, что я не гляжу по сторонам, не обращаю на него внимания, потихоньку поднялся, на цыпочках подобрался к вешалке, сунул под мышку пальто и выскользнул в коридор. Я остался один за столом с разложенными бумажками.

Вот