Западный ветер - Раймондас Кашаускас

этот случай я ему и простил в тот последний день. Ведь тогда, когда он с пальто под мышкой удирал в коридор, он не мог знать, что я буду тем самым Витаутасом Норвайшасом, чей роман будет лежать на прилавке книжного магазина, и газеты будут много о нем писать. В конце концов, разве наш главный был так уж не прав? Чего стоил бы такой тип, который десять лет подряд усердно протирал штаны в этом зачуханном бюро и не стремился ни к чему иному? Да, он был достоин насмешки — тогда. Откуда было знать начальнику, что этот пыльный субъект усмирял себя, уговаривал: потерпи, брат, побудь еще немного человеком из подполья, время еще не пришло. Тебе важно было не повысить свою ценность в глазах сотрудников, а обрести право сказать свое слово. Литература нужна тебе постольку, поскольку позволяет произнести то слово, которое ты вынашиваешь в своем сердце. Люди считаются лишь с теми, кто облечен властью или знаменит: только тогда ты выразишь идею, которую лелеешь с юных лет.

И в тот последний день сбылось то, ради чего я обрек себя на долгое заточение. И я словно поделился своей радостью с соседом по столу. А он просиял, даже растрогался, как это свойственно нам, литовцам, даже если за миг до того мы старательно топили друг дружку в проруби. Мы самым задушевным образом простились, расцеловались даже. Этого человека, ныне покойного, я вспоминаю с тихой грустью, как родного. Вот каким он был, последний день старой — первый день новой жизни.

НО В ТУ НОЧЬ, когда я, начертав первые строки будущего романа «Под небом Юодсоде», спрятал два листочка в ящик, этот день еще был далеко. Я лежал, обратив взгляд к светлеющему окну, прислушивался к прерывистому дыханию малютки (уж не захворал ли?), лязганью буферов на станции, паровозным свисткам и не мог уснуть: я считал, что сказал свое слово. И сон, который наконец сморил меня, был мягким, светлым и сулил добрые сновидения.

Но радость оказалась обманчивой. Едва лишь я уснул, как услышал знакомый, точно свой собственный голос. Мой преследователь!

«Стало быть, уже поверил в себя? — вопрошал он. — Так быстро? А не обманываешь ли ты себя и других? Не себе надо верить, а ты лучше спроси...» — «У кого, — вскрикивал я не то во сне, не то сквозь сон. — У кого?» — и захлебывался слезами. Но голос, который меня запугивал, уже молчал. Я проснулся и снова взглянул на светлый прямоугольник окна, вслушался в дыхание малыша, лязг буферов. Я лежал и ждал, не раздастся ли снова Его голос. Но Он, сделав свое дело, утихомирился. Можно было даже подумать, что насовсем.

И ОН ИДЕТ будто по собственному следу, который ведет вниз, под гору, через мост, а внизу клокочет по-весеннему бурная и полноводная речка, туда, где навстречу встает каменный дом с заколоченными окнами и облупившейся штукатуркой, под которой жалобно алеет кирпичная кладка, идет туда, где за голыми деревьями сереет ветхое, длинное здание со множеством окон. Нет, в действительности он никогда не ходил пешком по этой дороге, разве что изредка проезжал на машине. Правда, иногда в памяти смутно всплывал сон, и он старался поскорее его забыть. Может, он следует по стопам своего отца? Когда-то, очень давно, отец ездил сюда телеги оковывать: во всей Жемайтии не было таких добрых кузнецов, как в Варняй. После таких поездок он долго рассказывал о своем путешествии, изображал, до чего чудно разговаривает тамошний люд, хотя тоже свой народ, жмудины. И вблизи Юодсоде жил один такой человек оттуда родом, дома у него вместо «о» говорили «у», вместо «ие» тянули «и», очень это забавляло соседей. И сейчас, когда день такой погожий и небо совсем чисто, когда солнце с вышины, с юга, щедро льет лучи, от которых белой становится земля, а за ней и мостовая, и стены бревенчатых изб, эта речь звучит в устах прохожих и работающих во дворах людей.

Но порой его взгляд словно заволакивает серым сумраком сновидения и даже мерещится темная тень, которая передвигается подобно пыльному смерчу. Остановиться — ведь неизвестно, чем закончится этот путь. Оглядеться вокруг: здания, деревья, люди, синее небо с белыми облаками. И выбранить себя: что плохого может стрястись с человеком в такой замечательный весенний день? Надо побороть самого себя, навсегда избавиться от сомнений этого давнего сна.

«Во сне я хотел ЕГО нагнать. Но осмелился бы ли заговорить? А ОН все удалялся и удалялся, и мне было страшно, что он вот-вот исчезнет в тумане. Я храбрился и шел следом. Чего я боялся в ту пору? Неужели страх вызывала ЕГО громкая слава? Ведь я с детства стесняюсь, даже побаиваюсь знаменитостей, всяких высокопоставленных лиц. Вот недавно нужно было мне зайти к одному известному человеку, и я собирался неделю, откладывая свой поход со дня на день. А когда наконец собрался, узнал, что человек этот отсутствует, и даже обрадовался этому, хотя мне было срочно необходимо к нему попасть.

А может, я боялся того, что ОН был в сане епископа? Что кто-нибудь мог заметить и донести куда следует?

Однако, терзаясь страхом и одновременно подбадривая себя, я следовал сквозь мглу за сумрачной тенью, а та время от времени скрывалась из виду. Вот мелькнула на улочке, ведущей к каменному костелу о двух шпилях, и я кинулся туда. Миновал еще один мост, заглянул в храм. Там царил сумрак, как и снаружи, лишь в глубине тускло мерцала лампада. Костел был пуст, и я убедился, что ОН туда не заходил. Обрадовался, что не надо входить туда и мне — хоть я и был неверующим, а боялся, что за мной следят. Действительно — даже и во сне — я хотел, чтобы ОН был не епископом, а писателем, властителем умов. Тогда и эти варвары не посмели бы поднять руку на ЕГО памятник.

В ЭТО ВРЕМЯ тень снова мелькнула вдали, в самом конце маленькой улочки. Там стояла старая покосившаяся избушка, последняя на всей улице, дальше тянулись сырые, поросшие кустарником пастбища городка. Очутившись перед избушкой я, точно бывал здесь не раз и не два, открыл дверь и шагнул в темные сени. Я нашарил еще одну дверь, постучался и вступил в большую комнату с тремя окнами. У крайнего окна, сгорбившись над столом, сидел щуплый старичок с длинными седыми волосами. Я обвел взглядом стены: они были сплошь увешаны часами, большими и поменьше. Все