Западный ветер - Раймондас Кашаускас

— Истинная правда! — кивнул он. — И я на нее полагаюсь, она лучше моего разбирается в этих штуках. А откуда мне понимать? Был агрономом, топал в резиновых сапогах по полям, потом сел в высокое кресло, но это такая работенка, такая карусель, что только успевай вертеться, для фантазий времени не остается. — Он закрыл все лезвия и железочки-отверточки своего богатого ножа, положил его на стол и, глядя на меня в упор, спросил: — Мне послышалось, что ли, или ты действительно сказал: вроде бы что-то не так, коли мы, то есть и мы, и вы, — хорошо живем, праздник празднуем, чаи гоняем?

— Именно, я как раз это и сказал, — сознался я. — И постараюсь пояснить свою мысль... — Я чувствовал, что вместо приветливых, задушевных слов, которые должны были связать нас с Урбонасом дружескими узами, я затеваю спор, который неизвестно чем закончится. А может, меня подбивал на это мой двойник, хотя в тот раз я не слышал его жаркого, коварного шепота. — Может, это натура человеческая такова — вечно нам чего-то не хватает. Когда все хорошо, человек прямо-таки задыхается в тепле и благополучии, его тянет в прохладу, на мороз. Вот я пишу, успешно выпускаю книжку за книжкой, и вдруг меня охватывает ужас: да нужным ли делом я занимаюсь? А что, если я просто часть какой-то машины, какая-нибудь болванка или шестеренка, подшипник: верчусь вместе со всеми подшипниками вокруг одной и той же оси, и вся недолга. Критики меня хвалят, народ выкупает. Ну и чего мне еще? Но вдруг в один прекрасный день вся эта машина отслужит свой срок и спишут ее в металлолом, а вместе с ней — и нас, винтики и шпунтики, шарики-подшипники. И все, мой друг!

— А как считают твои коллеги?

— Не знаю. Мы все держимся врозь. Некоторые вообще ни о чем не думают, им лишь бы книжка вышла потолще да обложка поярче, чтобы утереть нос собрату по перу. А о главном все как сговорились молчать. Так и живём — какой-то непрекращающийся праздник, добрые пожелания, цветочки, шампанское!

— Такая полоса, очень просто, — сказал Урбонас.

— Полоса полосой, но сами-то мы тоже что-то значим или нет? Разве не бывает, что в глубине души, наедине со своей совестью, мы начинаем сомневаться? Разве можно с полной уверенностью сказать такое: этот путь — единственный?

Я высказал все это и с нетерпением уставился на Урбонаса: что он ответит? Втайне я был уверен, что он разнесет меня в пух и прах, и надо будет искать путей к примирению. Вот ведь как вышло — хотел сблизиться, а почти рассорился. Но что-то он молчит, не возмущается. Вот взял со стола часы, посмотрел, прищурившись, — сумерки, а то и старческая дальнозоркость — уже и я читаю в очках. Сейчас скажет: спокойной ночи, пора отдохнуть...

— Я исполнитель, товарищ Норвайшас, — произнес Урбонас твердым, даже официальным голосом. — Если бы я был плохим исполнителем, никто не держал бы меня на этом месте, нашли бы другого. Я не боюсь признаться — ведь кто-то должен выполнять задуманное другими, правда? Может быть, когда-нибудь решат иначе — найдутся другие исполнители, но без них не обойтись. Не будет исполнителей — остановится, как ты сам говоришь, машина, перестанут вертеться винтики-шпунтики. Сомневаться можно наедине с собой, но и от этого со временем отвыкаешь. Ну, посоветуйся с женой, с родными, но эти разговоры и остаются разговорами, а ты должен делать как велено. У кого спросить? У вышестоящих. А тем? У стоящих еще выше. А ведь и наверху не боги сидят! Мы прекрасно знаем, что в те времена, когда считалось, что там все-таки обитает высшее существо, которому мы молились, такое творилось, что только ой-ой-ой. Мы знаем, что у вышестоящих есть свои слабости, ну и что? Нам говорят: есть такое мнение, и мы должны понимать, чье оно, и выполнять! Никто не избавит нас от нашего долга. Но, может, ты думаешь, что мы исполнители, способны на что-то большее? Что наши права безграничны?

— Да, я так думаю, — кивнул я; Урбонас будто читал в моих мыслях. — Вы ворочаете такой силой, которая способна, скажем, срыть высокую гору или осушить озеро, у которого стоит эта вилла...

— Да, это мы можем, — как-то недобро, даже грозно ухмыльнулся Урбонас; он выпрямился, выпятил грудь. — Если надо, все можем... Но только в пределах возможного, и не надо забывать, что мы исполнители, или, как говорят про нас ваши люди, — чиновники... А когда хорошо работает машина, о которой ты говорил, то и нам всем хорошо — и мне, и тебе тоже, Витаутас. Мало того: мы, чиновники, в частной жизни с нашими друзьями, близкими можем быть добры, как говорится, человечны. Понятно, есть тут кое-какое противоречие, но оно понятно и даже позволительно, если учесть обстоятельства, в которых мы находимся... Видишь, как я с тобой откровенно разговариваю, напрямик, да если бы я не считал тебя другом Марии и своим собственным, я бы не мог так открыто... А ты еще сомневаешься — вдруг не так хорошо, как мы думаем. Неужели, Витаутас, ты бы хотел, чтобы нам стало хуже? Нет, я не об атомной войне, не об урагане, который сметет с лица земли и эту виллу, и нас с тобой... Я не об этом! А о том, чтобы кого-то из нас унесла смерть, скрутила болезнь — вот, как нашу соседку. Или чтобы критика раздраконила, или издательство забраковало твою книгу? Чтобы я или Мария вдруг полетели с работы, а на наше место сели бы другие, совсем чужие вам люди? Чтобы что-то разладилось у нашей Илонки или у вашего Миндаугаса, чью свадьбу мы так пышно справляли здесь? Или чтобы какая-нибудь шпана подожгла виллу, которую на государственные средства построили рабочие моего управления и куда ты наезжаешь писать свои книги? Хотел бы ты, чтобы что-нибудь изменилось и не оставалось таким, как сейчас?

— Нет, — сознался я. — Чтобы у нас что-либо изменилось, не хотел бы... Я вообще...

— Ах, вообще! Вообще можно рассуждать сколько душе угодно. Но в самом деле вообще! — погрозил Урбонас коротким, тупым пальцем и рассмеялся дробным смешком. — Вот я и усовестил тебя, Норвайшас. А по правде не я, а твой внутренний редактор, который сидит в тебе самом, а мне достаточно только пальцем шевельнуть или сказать: есть такое мнение, и он уже срабатывает... Ах, товарищ Норвайшас, дорогой товарищ