Западный ветер - Раймондас Кашаускас

— Доволен? — спросил Даниелюс.

— Миндаугас-то? — переспросил я и, не получив подтверждения, ответил: — По-моему, да. Я и сам не представляю, как можно было бы лучше устроиться. Мы с Рутой тоже очень довольны.

Даниелюс прошелся по веранде, поскрипел половицами, посмотрел на другой берег озера, где водитель закинул спиннинги. Солнце озаряло лицо товарища Урбонаса сбоку и спереди. И я испытал радостное возбуждение. Так бывало всякий раз, когда мы встречались с Урбонасами. Правда, я больше общался с Марией, даже чуточку недолюбливал Даниелюса — возможно, за то, что он не был таким услужливым и предупредительным, как она, но все же они — одна семья, дополняют друг друга. В нашу с Рутой жизнь Урбонасы словно нисходили с каких-то высот, вторгались извне — энергичные, всезнающие, с их связями, знакомствами, и втягивали, вовлекали нас в упоительную игру, именуемую Жизнью. По-моему, мы с Даниелюсом оказались один на один впервые за все годы знакомства, и в силу этого я как бы ожидал чего-то необычайного.

Он посмотрел на часы. Я испугался, как бы он не исчез так же внезапно, как появился.

— Минуточку для меня выкроишь, Витаутас? — спросил он, обращаясь ко мне запросто, по имени, но не без оттенка официальности.

— Что за вопрос! — встрепенулся я, чувствуя, что Урбонас имеет в виду что-то интересное.

— Хочешь, подкину тебе тему? — Он взглянул на меня в упор смеющимися каштановыми глазами; этот взгляд обезоружил меня, и я простил ему неуважительное отношение к моему труду.

— Интересно, — ответил я.

— Тогда давай съездим к одному славному мужику. Бывал в Лазденай?

— Нет.

— Тоже мне писатель! В Лазденай бывают все — корреспонденты, художники, киношники, всякие знаменитости. Я буду не я, если у тебя ничего не застрянет в голове, а то и зацепится за кончик пера.

— Текорюса я знаю, — признался я.

— Знаешь?

— Он был на свадьбе Миндаугаса. И подарок роскошный принес.

— Замечательно! А теперь посмотришь, как он хозяйствует. Костас! — крикнул он водителю. — Сматывай удочки. У Текорюса в прудах побольше наловишь.

Он сошел во двор, велел сестре-хозяйке говорить всем, кто будет спрашивать, что уехал и неизвестно, когда вернется, пусть ищут завтра в Джюгай, на собрании. Уселся на переднем сиденье вполоборота, как многие начальники. Мы поехали, миновали лесок, местами рассекаемый золотистыми солнечными лучами, покатили по пыльному шоссе: Лазденай находился на дальней окраине Джюгайского района. В полях пахали трактора, иногда встречались и комбайны, дожинающие запоздалый клочок колхозного, а то и личного ярового. Солнце с западной стороны небосвода ласкало склоны холмов, поселки, старые, мрачноватые жемайтийские хутора, от лесов, жидких рощиц протянулись длинные тени. Вот у асфальтированной дороги вырос резной дубовый столб-указатель, рельефные буквы возвещали: КОЛХОЗ ЛАЗДЕНАЙ. Блеснул пруд. Видимо, то был недавно запруженный ручей с оголившимися берегами. Вдоль дороги ровными рядами тянулись красненькие, милые, как игрушки, домики, а подальше, запрокинув кудрявые кроны в ярком осеннем убранстве, высились вековые деревья, приютившие под своими ветвями старый городок Лазденай, деревянный костельчик, погост.

Мы остановились на асфальтированной, освещенной солнцем площади: деревья укрывали городок не с запада, а с востока. Площадь была такая же, как и встарь, только домишки ярко окрашены. На одной ее стороне — от края и до края — громоздилось двухэтажное каменное здание с широкими стеклянными окнами. Возле тротуара алела новенькая «Нива», стояло еще несколько машин, мотоцикл.

— Казюкас у себя, — проговорил Урбонас, выходя на асфальт и кивая на «Ниву» — на ней, стало быть, раскатывал «сам», то есть Текорюс. — Вот мы его и накроем!

Мы поднялись по зернистой бетонной лестнице, вошли в здание через широкую стеклянную дверь. Огромный светлый холл украшали цветные фотографии в рамках, изображавшие лазденскую жизнь. По винтовой лестнице мы поднялись на второй этаж и очутились в похожем, но только поменьше, холле с паркетным полом. В приемной председателя пожилая женщина медленно постукивала по клавишам пишущей машинки.

Урбонас поздоровался, вопросительно мотнул головой в сторону желтой фанерованной двери. Похоже было, что он здесь частый гость.

— У себя, — ответила женщина.

Лукаво улыбаясь, как это бывает, когда намереваешься сыграть шутку со старым знакомцем, Даниелюс открыл первую дверь, а в другую осторожно постучал. Из-за двери негромко ответили, и мы вступили в большую, залитую солнцем комнату, где за широченным письменным столом восседал Текорюс. Однако, попади я сюда один, я бы, пожалуй, не узнал его. Этот человек, низкорослый и широкоплечий, с крупной головой, увенчанной вьющимися, но уже редеющими волосами, сейчас выглядел за своим столом весьма внушительно — что-то вроде памятника-бюста. Он взглянул на нас недоверчиво: то ли не сразу узнал, то ли дал понять, что он достойный хозяин этого великолепного кабинета.

— Привет, Казюк! — воскликнул Урбонас. Он подошел к столу, протянул руку.

Текорюс встал, подал свою десницу, но сейчас, когда он стоял, уже было видно, какой он невысокий, даже маленький, даже смешной с этими широченными плечами и огромной головой в обрамлении седеющих кудрей. Его лицо с глубокими, выразительными и будто врезанными складками в углах рта, потеплело, но маленькие неяркие глазки, глубоко упрятанные под нависшим лбом, были настороже. Он вышел из-за стола, жестом пригласил сесть в мягкие кресла, сам уселся и вперил взгляд своих хитрых глазок в Урбонаса. А тот, в свою очередь, тоже прищурившись, глядел на Текорюса. Оба молчали. Это молчание показалось мне неким древним, привычным для обоих обрядом, во время которого они многое сообщали друг другу, так что в разговоре не было и необходимости. И было занятно смотреть на этих двоих немолодых, солидных мужчин, играющих в какую-то на первый взгляд тонкую, но на деле весьма простую, даже детскую игру.

— Шикарно устроился, Казимерас, черт подери! — заговорил Урбонас, откинувшись в кресле и — должно быть не впервые — оглядывая кабинет. — Получше, чем я, начупр! Ты только глянь, Норвайшас, а? Вот это кабинетец! Хоть капиталистов приводи да показывай.

— Бывали, — вставил Текорюс.

— Это писатель Норвайшас, прошу любить и жаловать. — Урбонас многозначительно воззрился на меня, будто мое появление здесь и было главной целью поездки. — Его интересует все. И обо всем, что он тут у тебя увидит, он может написать. Не какую-нибудь статейку, а книгу! Минуточку, а был фильм про Лазденай?