Западный ветер - Раймондас Кашаускас

— Разве у тебя нет такого предчувствия? — спросил я и тронул ее за руку.

Она покачала головой.

— А у меня есть. Я прекрасно знаю, что Андрюс дома. Приедем, а он валяется на тахте, смотрит в потолок, рядом играет музыка. Между прочим, я начинаю к этой музыке привыкать. Вдруг со временем даже полюблю ее, а?

— Навряд ли, — усомнилась Рута.

— Не навряд ли, а наверняка. И он уже дома.

— Где же он был? — Она поглядела на меня с надеждой.

— Пока ничего определенного не могу сказать. Но знаю: ничего плохого с ним не случилось. Просто нам неприятно, что он смылся со свадьбы брата, испортил всем настроение. У меня такое впечатление, что он чувствует себя обиженным по сравнению со старшим братом. Но хуже всего, что подтвердились мои самые ужасные опасения: он ведь всерьез пишет!

Рута повернулась ко мне — не только лицом, на котором горели гневные, готовые защитить сына глаза, а прямо всем телом. Что это — любовь к своему чаду или остатки идеализма, привитого ее покойным папашей?

— Ты осуждаешь его?

— Нет, что ты. Даже если бы и осуждал, это не имеет значения. А вот выверт этот он себе позволил зря. Разве брат не радуется счастью брата?

— Он и рад.

— Неужели ты не расслышала в этом стихотворении обиды?

Мы спустились в широкую долину реки. Затем, когда снова одолели подъем, Рута вздохнула:

— Он написал о том, о чем и ты бы писал в юности. И как знать, может, ты и писал такое.

— В юности, — улыбнулся я. — Но у человека бывает не только юность. Разве, дожив до моих лет, нельзя прочувствовать свою правду, пусть даже не такую, как когда-то? Разве нельзя ее высказать?

— Можно, — кивнула Рута. — Но в эти годы у человека уже есть какое-то положение. И он не желает считаться с другим, у которого такого положения нет. Даже если это его сын!

Я не верил своим ушам: четверть века прожили вместе, но такой я свою Руту никогда не видел. Не она ли сама так старалась, чтобы у нас было это самое «положение»!

— Андрюс наш с тобой, Витаутас, — спокойно продолжала Рута, будто подслушала, что собирался сказать я. — У Миндаугаса впереди, как сказал Андрюс, счастливая жизнь. А вот куда ушел Андрюс? Ну скажи, ты правда уверен, что он дома? А вдруг он ушел в никуда? Или еще уйдет. Я знаю, ты боялся, что он станет писать. Что выберет этот трудный, неблагодарный путь поэта. Что вдруг, если окажется не слишком одаренным, станет неудачником. А если у него большой талант, то затмит тебя... Но для меня он — мое дитя, как для всякой матери. Знаешь, когда я носила его, у меня было странное чувство тревоги, вовсе не такое, как с Миндаугасом. Я и спрашивала себя: какой же он будет? Что его ждет? Будто чуяла что-то... Я и сейчас ломаю голову: ну почему у Миндаугаса все так гладко, будто он под какой-то счастливой звездой родился, правда? Неужели оттого, что он зачат в самые счастливые мгновения нашей жизни? Не знаю, может, я у тебя была и не первая, но в начале нашей с тобой жизни я была очень счастлива. Помнишь наши первые дни в доме моих стариков, потом у твоих? Зато Андрюс... Когда я ждала его, ты жил, будто отгородившись от всего мира, вернее, будто все на свете отвернулись от тебя, и неизвестно, надеялся ли ты на что-то хорошее... По ночам писал книги, а я делала вид, что сплю... Ты говорил, что брал на дом работу из бюро, но я-то знала, что это совсем другое. А я, на что надеялась тогда я? Но я с открытыми глазами шла в будущее и не думала о том, что будет. Что будет, то и будет. Ясно было, что родится наш второй малыш, что и он будет увезен в деревню, где его будут растить дедовья. А какой он родился, боже мой! Маленький, слабенький, не то что Миндаугас. Разве это не знак нашего тогдашнего отчаяния? А может, это все моя собственная сказка, бред. Но в нем есть доля правды. Куда деваться такому слабому? Искать правды в мире — таком, каким он является, или бежать в другой — где мечты, грезы?.. Такими вот иллюзиями жил мой отец. Какое-то время и ты — пока тебе не повезло. А что ждет Андрюса? Можешь ты сказать?

— Нет, — ответил я.

Вдали, из серой, как и небо, земли вставали невзрачные здания большого города.

ПРОШЛОЙ осенью, под вечер, когда я, точно киноленту, просматривал в воображении свадьбу своего старшего сына Миндаугаса, на веранде ни со того ни с сего, точно вызванный кем-то дух, возник Даниелюс Урбонас. Увидав его в нескольких шагах от себя, я вздрогнул. А он словно и не замечал меня. Стоял у перил, невысокий и плотненький, в туфлях на высоком каблуке, в распахнутой куртке — словно нарочно, дабы продемонстрировать депутатский значок на лацкане пиджака.

Людей, подобных Даниелюсу Урбонасу, можно часто видеть издали и вблизи, но внимательно приглядеться к ним, всмотреться в их лица, глаза, душу не в силах почти никто. Они словно прикрыты неким щитом, их надо стараться увидеть в иной, непривычной обстановке, хотя и там они не опускают своего щита, надежно охраняющего их от сторонних глаз и даже от взоров своих близких. Внешность у Даниелюса неброская. Небольшой, кругленький, лицо почти как у юноши, хотя товарищу Урбонасу уже за пятьдесят, глаза большие, карие, круглые и похожи на спелые каштаны, прямо над крутым лбом топорщатся густые черные волосы, в которых ни единой седой пряди.

И можно, разглядев его, задать вопрос: почему начальником управления заделался такой вот Урбонас? Умнее ли он тысяч других людей? Кто его назначал? Почему надо было обойти многих других и назначить его — не кого-нибудь! А если бы на его месте воссел другой — больше было бы пользы или меньше? Но восседал он, и никто не мог его заменить.

— Греемся? — поинтересовался товарищ Урбонас и подал крепкую, но отвыкшую от тяжелого труда руку.

— Ага, — ответил я, обрадовавшись, что в этом дремотном, погруженном в осеннюю меланхолию захолустье так неожиданно появился знакомый