Западный ветер - Раймондас Кашаускас

— Мы ждем, Андрюкас! — напомнила Мария.

— Неужели он выпил? — в ужасе прошептала Рута.

— Он еще не подготовился! — тонким голоском пискнула подружка невесты, которая весь этот вечер опекала Андрюса.

— Что ж, пусть готовится, — согласилась Мария и с подозрением оглядела всю молодежную компанию.

Зал загудел. Об Андрюсе сразу забыли. А сам он продолжал сидеть, понуро опустив голову. Но приятели оживленно шептались, что-то подсказывали ему то с одной, то с другой стороны. И сам он постепенно оживлялся, начал обращать к «президиуму» свое лицо, которое казалось маленьким из-за длинных, взлохмаченных волос. Горящими, насмешливыми глазами впивался он то в сватью со сватом, то в брата с молодой его женой, то в кого-нибудь из почетных гостей. Посмотрит и улыбнется свысока да еще скажет что-нибудь приятелям, ну а те сразу — хохотать. Мария глянула на меня вопросительно и с укором, затем подозвала официантку и распорядилась, чтобы не давали «детям» пить.

— Пусть не выступает, — вздохнула Рута. — А то еще ляпнет что-нибудь, обидное... праздник испортит...

— По-моему, тоже лучше не надо, — согласился я. — Они не рвется к микрофону.

— Да вот, дружки подзуживают, — покачала головой Рута.

— У него все-таки есть голова на плечах, — пытался я заступиться за сына.

— Дай бог, — вздохнула Рута.

Микрофон вернулся на почетное место, Цибульскас предоставил слово кому-то из старших, кто еще не выступал. Молодежная стайка по-прежнему шепталась и уговаривала Андрюса.

И в этот миг мне стало жаль младшего сына, о котором мы с Рутой только что говорили точно о постороннем — мы усомнились в нем. Мало того, нам было неловко за него перед всеми гостями, перед Юргой и Миндаугасом.

Взять бы да выйти с ним на веранду, во двор, на озеро, где сияет серебристая, тоскливая лунная ночь, выйти и поговорить, как никогда еще не говорили. Вдруг он согласится, вдруг в глазах его погаснет это злое, подозрительное посверкивание, которое так пугает меня? Ведь он еще младенец и даже не знает, в каком жестоком мире живет, не понимает, что, негодуя на этот мир, навлекает на себя его же гнев. Ему кажется, что, замыкаясь в себе, отмежевываясь от нас, от всех взрослых, вставая в позу, он будет сильнее. Но он не знает — нисколечко не знает! — что все подобные усилия ни на кого не действуют, самое большее — делают его смешным.

О чем я заведу с ним разговор? О том, о чем сам только что пожалел: о молоденьком пареньке, который взбирался на высокий холм по белому юодсодскому большаку, потом остановился высоко, на фоне звездного неба, весь белый в мертвенном лунном свете, постоял и исчез, как лунатик. И ничего, совсем ничего не оставил на земле, одну лишь мечту, но та, помимо его воли, вдруг когда-нибудь да вспыхнет в груди у какого-нибудь другого, незнакомого ему паренька, и поведет по таким же извилистым, путаным, возможно, и гибельным стезям.

Вот именно, надо поговорить с Андрюсом, сегодня в самый раз, скорей бы объявили перерыв. Никаких нравоучений, никакого отцовского пьедестала, прочь всякий там авторитет, положение в обществе. Огрызнется — не обижусь, хуже, если станет отмалчиваться или глядеть в сторону. Господи, откуда этот горящий взгляд? С какой-то даже сумасшедшинкой. Что там у него горит внутри, в самой душе? Ни я, ни Рута не помним, чтобы кто-то у нее или у меня в роду болел чем-нибудь таким... Но вдруг эта болезнь передается через много поколений и восходит к тем временам, которых не достигает память наших отцов, вдруг она, точно перст судьбы, отметила нашего младшего сына?

За что он терпеть не может Урбонасов? Стоит ему их увидеть — например, когда они являются к нам, — отворит дверь, зыркнет сердито и, не ответив на приветствие, закрывается у себя. Мария это чувствует, это раздражает ее, но тем не менее с притворной лаской она обращается к нему: «Здравствуй, Андрюкас! Как поживаешь, детка?» Кто поверит, что между столь важной, умной дамой, как Мария, и этим малышом Андрюсом могла возникнуть глубокая вражда, не облеченная в слова, но словно пропитавшая воздух вокруг них. Да, Мария на Андрюса злится, но она человек опытный и умеет играть. Дразнить Андрюса для нее что-то вроде забавы.

«Андрюс — не просто твое дитя, это кровоточащая область твоей собственной души, — словно зашептал мой давний знакомец моим голосом. — Его враждебность к Урбонасам — вывернутая наизнанку твоя вера в них. От тебя-то он и позаимствовал это недоверие, обратил его в злость, и она заполнила его целиком. Потому тебе и жаль его, родного сыночка, который никогда не будет таким вот счастливым, как его братец. И если сегодня он не получит слова, то есть ежели Мария не даст ему высказаться либо, что еще хуже, осмеет его выступление, ты, Норвайшас, смахнешь соленую слезу, а ничего не скажешь в его защиту.

Тебе всегда было жаль его: он и родился послабее Миндаугаса, и учился похуже, и не умел отбиваться от мальчишек во дворе, в школе. Вот Миндаугас простился с отчим домом прилично, по всем правилам, а младший — сердито, с обидой, отчаянно, словно мстя за то, что мы его сотворили и бросили в мир.

О, как тебе хотелось, чтобы он читал книги, но не меньше опасался ты, как бы он не вычитал в них то, что в свое время узнал ты. То, что не дает человеку спокойно жить. Но ни один из пишущих не придумал, как научить человека различать что к чему. Ни современные писатели, ни ты сам, хоть и вбивали вам в голову, что такое хорошо и что такое плохо. А ведь авторы прошлого писали обо всем, не опасаясь столкнуть человека в пропасть. Ты сделал и кое-какие пометки в своих собственных сочинениях: интересно было узнать, читает ли их Андрюс. Но он ни разу не заглянул ни в одну из твоих книжек. Не хотел ближе узнать тебя? Или загодя презирал?

Вот и сейчас ты боишься: вдруг он откроет рот и произнесет то, что, возможно, ты сам хотел сказать, но не скажешь никогда. Никогда и ни за что, потому что слово это у тебя уже отнято. А какое слово у Андрюса? Ты с сердцебиением ищешь его слово на страницах журналов,