Западный ветер - Раймондас Кашаускас

газет — в колонке «Доброго пути!» или «Творчество молодых». Иной редактор сделает скидку на юность и даст «добро» непривычному, недозрелому стишку, новеллке. Но никто к ним серьезно и не относится, разве что сами авторы или их друзья. Ты знаешь, что Андрюс тайком пописывает. Совесть не позволяет тебе заглянуть в его листки. И ты ждешь: вдруг да увидишь набранную типографским способом свою — и уже не свою — фамилию: АНДРЮС НОРВАЙШАС. Вдруг он подпишется двумя фамилиями, как сейчас модно? Ты не просто ждешь, ты хочешь этого, хотя и боишься. Чего боишься? Услышать вызов, который может бросить неудачник, бесталанный от рождения мальчик? О, как это было бы горько! Но даже истинный, большой дар был бы для него горем, и даже еще более тяжким. Потому ты и следишь за своим сыном издали, точно за диким зверьком, запертым в клетке. А если бы он и сам обратился к тебе в эту минуту, без злости, кротко — спросил бы, как быть, что делать, — ты откупился бы, пожалуй, какой-нибудь пошлой шуточкой. Потому что в самом деле не знаешь, что сказать...»

Я очнулся, как всегда, почувствовав взгляд Марии. Она глазами указывала мне на Андрюса, который уже взял микрофон. Он сидел, сжимая его в руке, будто не знал, для чего эта штука. Приятели нетерпеливо пихали его кулаками то в один бок, то в другой. Хилая, болезненная подружка невесты тоже пыталась подбодрить. И Андрюс, опираясь о стол, неуклюже поднялся. Сватья постучала ножом по пустому фужеру, прося внимания. Я вздрогнул — раздался резкий, еще не мужской голос. Жребий брошен!..

— Хочу поздравить с важным событием моего дорогого брата Миндаугаса и его жену Юргу, пожелать им счастья, — плавно и от души заговорил Андрюс; я услышал, как облегченно вздохнула Рута, я тоже. Мария одобрительно взглянула на меня. — Что такое счастье? Я не знаю... Но, по-моему, достаточно человеку подумать, что он счастлив, как он сразу таким и становится.

«Вот ведь в каком виде и по какому случаю повторяются слова старого поэта, услышанные мной в молодости!» — подумалось мне.

— Например, счастливыми можно назвать наших родителей... Но вдруг вы можете быть счастливее их? Если можете — то будьте. Будьте, как только хотите, как у вас получится. Главное — вы думайте, что вы счастливы. И будьте самыми счастливыми на свете!

— Интересно, как это — быть счастливее всех на свете? — лениво протянул кто-то из гостей.

— Как? — переспросил Андрюс, поискав глазами философски настроенного гостя. — Этого я сказать не могу, правила такого не знаю, я еще мало жил. Правда, читал много, но рецепта, как быть счастливым, не нашел. Поэтому, как я сказал, счастья можно добиться самому — в меру своего разумения и возможностей. Например, счастьем может быть большая взаимная любовь. Если мой брат и его жена будут любить друг друга, они будут счастливы.

Настороженное отношение к Андрюсу прошло, все внимательно слушали. Но было похоже, что самого его это внимание ничуть не трогает.

— Но они могут иметь все в избытке и быть счастливыми уже из-за одного этого, — продолжал Андрюс.

— О, тут уж можно не сомневаться, — выговорил кто-то негромко, но так, что услышали все, и особенно — родители новобрачной. Нашлись и среди гостей ехидные, даже, быть может, завистливые люди.

— Так что им ничего и не остается, как быть счастливыми, — сказал Андрюс; в его глазах мелькнула грустная усмешка, и он прибавил: — Разве что они сами расхотят ими быть. Но я уверен, что такое им и в голову не придет. И нам всем тоже. Вот и будьте счастливы!

И никто не мог уловить той легкой язвительной дрожи, которая то сильнее, то мягче, а все же звучала в его словах. Пожалуй, один лишь Миндаугас, который на правах старшего брата смотрел на оратора свысока, а сейчас милостиво слушал его речь, уловил некий оттенок. Но не обиделся. Молодежь бешено аплодировала, топала ногами. Трудно сказать, что именно привело компанию в такой восторг.

Зал снова наполнился гулом, кто-то потянулся за фужером, кто-то накладывал на тарелку снедь. Цибульскас попросил микрофон, но приятели Андрюса не спешили возвращать его. И сам оратор еще не сел на место.

— Андрюс еще не все сказал! — выкрикнул кто-то с того конца стола.

Они гомонили, пылко уговаривали моего сына, а тот не торопился, он вроде бы набивал себе цену, во всяком случае, делал вид, что вся суматоха не имеет к нему отношения. Наконец опять раздался его голос, усиленный микрофоном:

В летний прекрасный денек

Плещешься в теплом лесном озерце

Вместе с другими детишками утки

И ты, гадкий утенок.

И веришь, что солнце одно

Светит им и тебе,

Ласково шепчется лес

Вам одинаково всем,

И добрые волны на берег несут

Тихую сказку про вашу семью.

Ах, ты не знаешь совсем о своей судьбе ничего!

Серая утка не мать тебе вовсе — мачеха.

И потомство ее не сестры тебе и не братья.

И ни солнце, ни сосны, ни волны

Не откроют правды тебе!

И как же тебе обрести себя?

Но вдруг ты увидишь во сне

Белеющую гордую птицу,

Которая скажет тебе:

«Братья — не братья твои, сестры — не сестры,

Мать — это мачеха вовсе,

Но это они, а не ты, не знают своей судьбы.

Пусть греются мило на солнышке,

Пусть плещутся в теплой водичке,

Пусть слушают лепет деревьев,

Пусть думают важно, что ты — гадкий утенок».

Андрюс сел, передал соседу микрофон, и тот отнес его Цибульскасу. Молодежь яростно аплодировала, кто-то выкрикнул: «Бис!» Наконец, когда все утихомирились, Мария спросила в микрофон:

— Нельзя ли узнать, кто автор этого стихотворения?

Андрюс молчал. Его сосед открыл было рот, но мой сын пихнул его кулаком в бок.

— Автор неизвестен, — раздался чей-то голос.

— Покамест! — уточнил другой.

— Прекрасно, — кивнула головой Мария. — И мы надеемся, что этот автор станет известным, и мы все будем читать его стихи. И уже не такие печальные. Спасибо, Андрюкас!

И метнула взгляд в мою сторону, будто желая сказать: «Вот