Западный ветер - Раймондас Кашаускас

АНДРЮС ИСЧЕЗ — это обнаружилось лишь наутро. Вернее, не утром, а ближе к полудню. Гости, которые заночевали на вилле, уже встали, а те, кто уезжал в город, вернулись. Снова, как накануне, были накрыты столы. Музыканты грянули марш, встречая прибывших гостей, те «откупались» конфетами. Когда все уселись за стол в залитом солнцем зале — отдохнувшие, бодрые, снова громко зазвучал властный голос сватьи.

— А где наш Андрюс? — спохватилась Рута, вглядевшись в молодежную группку на том конце стола.

Подружка невесты сидела одна и казалась опечаленной.

— Может, не встал еще? — предположил я. — Ты ведь знаешь, он любит поваляться.

— На свадьбе родного брата! — пожала плечами Рута.

Я встал из-за стола, пошел в комнату, где ночевала молодежь. Одна постель была не тронута. И смутное чувство вины зашевелилось во мне. Вспомнилось все, что я думал про Андрюса ночью, когда сидел за столом и хотел выйти с ним на лунный свет, поговорить по душам, не важничая, не по праву старшего, не кичась своей умудренностью. Я сидел и раздумывал, а когда наконец собрался, Андрюса нигде не было. Я лег, но уснуть не мог: все подбирал слова, которые хотелось ему сказать. Я уже знал, что он действительно пишет, а это ставило меня в еще более щекотливое положение.

Новость распространилась быстро, точно огонь в сухом лесу, когда задует услужливый ветер. Приятели Андрюса подтвердили, что он и впрямь не ночевал на вилле, а подружка невесты сказала, что он скрылся сразу после того, как произнес речь. Было что-то непонятное в его исчезновении, что-то тревожное, и свадебная радость пошла на убыль. Кто-то из молодежи вспомнил, что Андрюс вроде бы собирался купаться, но никто не хотел идти за компанию, и он раздумал. Кто-то из гостей выходил подышать чистым воздухом и видел, как по лунной дорожке плыла лодка, потом слышал, как что-то шлепнулось в воду, да-да, прямо на середине. Вообще-то Андрюс любил плавать, в детстве ходил в бассейн.

Несколько ребят сели в лодки, проплыли по озеру, поворошили в тростниках, побродили по берегу, вглядываясь и в воду, которая была прозрачной, хотя и темной. Ни брошенной на берегу одежды, ни каких-либо других признаков беды.

— Не пропадет, — решил один из руководящих джюгайцев. — Мало ли что взбредет в голову нынешней молодежи!

— Всыпать бы как следует, всякая охота чудить отпадет! — возмутился другой.

Хотя ни утопленника, ни одежды на берегу не нашли, страх перед возможной бедой угнетал и людей серьезных, в том числе и самого Даниелюса Урбонаса. Как-никак вилла принадлежала его ведомству. А если кто-то утоп в озере, это навлечет худую славу и даже ответственность на руководство. А озерцо, словно нарочно, чтобы усугубить тревогу, нахмурилось, небо затянулось тучами, загулял, вырвавшись из лесного плена, ветер, поднялись волны. Солнце, такое ясное с утра, заволокло дымкой.

И, несмотря на то, что Мария своей крепкой рукой вела свадебное торжество к финишу: поднимала с места ораторов, некоторых по второму разу, объявляла перерыв и снова звала за стол, радужное настроение гостей омрачалось. Все сильнее хмурилось небо, лес гудел, волны бились о берег. И когда гости высыпали во двор — «вешать» свата, то есть Цибульскаса, многим эта церемония показалась неуместной, и все ждали, когда она кончится.

И вот, в тот миг, когда новобрачная выручала свата, ко мне приблизилась какая-то женщина, лицо которой показалось знакомым. Не то сочувственно, не то укоризненно она произнесла:

— Ваш младший сын — поэт?

Я вздрогнул — послышалось, будто она произнесла: был поэт.

— Нет, — ответил я и услышал какой-то скрипучий собственный голос.

— Но дети, — она имела в виду приятелей Андрюса, — говорили, что стихи — его, — продолжала она проявлять свое настырное, фальшивое внимание.

Я присмотрелся: женщина-психиатр из Вильнюса, я не разглядел ее в гуще приглашенных. Очевидно, она имеет какое-то отношение к Урбонасам, а то и к Жельвисам. На этой свадьбе не было родных ни с моей (вчера, впрочем, появилась сестра Генуте, но быстро скрылась), ни с Рутиной стороны. Не было и наших друзей.

— Это неверно, — отвечал я любопытной дамочке.

— А стихотворение занятное, — отметила она, словно в отместку за мое невнимательное отношение. — Все душевные болезни можно изучать через поэтов и сильных мира сего...

Непогода разыгралась так быстро, что ясный день вскорости превратился в густеющие сумерки.

МЫ С РУТОЙ выехали на шоссе и повернули на Вильнюс. Я вглядывался в стоящих у дороги молодых людей, которые «голосовали», но Андрюса среди них не было. А ветер с запада задувал в спину и словно подгонял автомобиль. Неужели конец золотой осени, вот-вот зарядят дожди, дни пойдут на убыль, станет рано темнеть. Я вспоминал опустевшую виллу, где сейчас мыли посуду, наводили порядок. Мы, самые близкие, оставались, чтобы разглядеть подарки, пока их не увезли в Джюгай, но я не запомнил, кто да что подарил. Невозможно было отделаться от нехороших предположений относительно исчезновения Андрюса, от какой-то тайны, связанной с этим его бегством, и хотя мне никак не верилось, что он мог утонуть, но мысленно я так и видел темное, нахохлившееся лесное озерцо, пригнутые ветром деревья, разлохмаченные кусты. Потянутся дни за днями, недели, месяцы, и темными ночами будет биться растревоженное озеро о берег, одно лишь воспоминание о нем будет вызывать безотрадные думы о том, как радостные яркие мгновенья вдруг сменяются мраком, небытием.

Вдали на равнине, в серой мутной мгле проступили два шпиля-близнеца — белые, почти нереальные на хмуром небосводе, с которого начали сеяться первые капли дождя. Я украдкой глянул на Руту: она сидела съежившись, с насупленным лицом, напряженно глядя на дорогу. С того момента, как, распростившись с новобрачными и родней, мы выехали со двора виллы, мы еще не произнесли ни слова.

Я вспомнил давнее, невыполненное намерение: написать повесть о двоих счастливцах, едущих в западном направлении, и мысленно горько улыбнулся: «А может, написать, как они возвращаются, прожив почти целую жизнь и не найдя того, что искали? Да редактор небось отмахнется: пессимизм. А если не напечатают, то зачем писать?»

Но мне от души жаль было Руту, и я сказал ей:

— По-моему, все на свадьбе было прекрасно, все путем. И дальше так пойдет!

Рута не шевелилась: стоило приключиться какой-нибудь беде, неприятности, она словно